Я понял: это экзамен. Сейчас или никогда. Если я не завоюю их уважение прямо сейчас, они будут саботировать работу. Не со зла, а просто из презрения. Сделают «как всегда», а не «как надо».

— Слесарка, говоришь? — спокойно спросил я, подходя к верстаку. — Блоху подковать — дело хитрое, согласен. А вот сделать так, чтобы шестерня не била и зазор был в толщину волоса — это другое. — Запоздало я вспомнил, что «Левша» Лескова выйдет только в конце этого века, но как ни странно, судя по взглядам, мысль была понятна.

Я взял заготовку. Грубая отливка шестерни, вся в окалине и заусенцах.

— Видишь зубья? — спросил я Потапа. — Кривые. Форма неправильная. Эвольвенту надо вывести. Знаешь, что такое эвольвента?

Потап нахмурился.

— Мы по лекалам делаем. Как деды учили.

— А я без лекал покажу. На глаз. И чтобы катилась, как по маслу.

Я зажал деталь в тиски. Взял напильник. Обычный, драчевый напильник.

В воздухе повисла тишина. Мастера смотрели на меня, скрестив руки на груди. Ждали, когда немец опозорится. Они привыкли, что господа вот так на ходу ничего не делают.

Я закрыл глаза на секунду, вспоминая.

В той жизни, до кода и клавиатур, у меня был дед. Старый токарь шестого разряда. Он учил меня чувствовать металл. «Металл — он живой, Максимка. Ты его не насилуй. Ты его проси».

Я положил правую руку на рукоять, левую — на носок напильника. Встал в стойку. Ноги на ширине плеч. Корпус чуть вперед.

И начал.

Вжик. Вжик. Вжик.

Ритм. Главное — это ритм. Напильник должен идти ровно, всей плоскостью, не заваливаясь. Нажим — только при движении вперед. Назад — холостой ход, отдых.

Звук наполнил мастерскую. Металлический, визжащий, но для уха профессионала — музыкальный. Я чувствовал, как зубы напильника вгрызаются в чугун, снимая лишнее, слой за слоем, микрон за микроном. Мои руки работали механически и точно.

Я почти не смотрел на деталь. Я чувствовал её вибрацию.

Минута. Две.

Стружка сыпалась на пол серебряным дождем. Я вошел в транс. В этот момент я не был ни попаданцем, ни инженером. Я был функцией снятия лишнего материала.

— Готово, — я выдохнул, отложил инструмент и сдул серую пыль с зубца.

Поверхность сияла матовым блеском. Идеальная кривая. Поверхность ровная, гладкая, без единой зазубрины или «ямы».

Я открутил тиски, достал шестерню и бросил её Потапу.

Он поймал её своей ручищей-ковшом. Поднес к глазам. Щурился долго. Провел пальцем по обработанной грани. Его ноготь скользнул по металлу, не встретив ни малейшего сопротивления.

Он посмотрел на Кузьму. Потом на меня.

В его глазах исчезло презрение. Там появилось удивление смешанное с… узнаванием. Рыбак рыбака видит издалека. Мастер увидел мастера.

— Гладко, — буркнул он. Это прозвучало как высшая похвала. — Рука у тебя… твердая, немец. Не барская.

— Я не барин, — ответил я, вытирая пот со лба. — Я инженер. И мне нужны ваши руки, Потап. Потому что у меня две, а работы здесь на десятерых.

Кузьма, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и шагнул к верстаку.

— А ну, дай-ка сюда, — он взял другую шестерню. — Покажь, где там твоя… вильвента. Неужто мы хуже немца железо грызем?

Лед тронулся.

С этого дня наш сарай превратился в филиал ада, но ада конструктивного.

Здесь постоянно стоял гул. Визжали напильники, звенели молотки, гудело пламя в маленьком переносном горне.

Наш Франкенштейн рос.

На дубовую раму станка легла чугунная станина. Мы выравнивали её три дня, шабря поверхность вручную, сверяясь по натянутой нитке.

Потап ворчал, что «зачем такая гладкость, чай не зеркало», но скрёб шабером с усердием маньяка. Кузьма колдовал над передней бабкой, подгоняя все до миллиметра.

Николай… О, Николай был везде.

Он исчез для двора. Уроки французского, фехтование, танцы — всё это стало досадной помехой, фоном. Он сбегал в мастерскую при любой возможности, а иногда и без неё.

Ламздорф бесился. До меня доходили слухи, что генерал рвал и метал, строчил доносы Императору, жаловался, что «Наследника превращают в чумазого мастерового».

Но Александр молчал. Видимо, Николай всё же показывал ему мои чертежи, да и тот разговор, что был между нами, сделали своё дело. Тень Аракчеева прикрывала нас надежнее любой брони.

— Максим, смотри! — кричал Николай, перекрикивая визг пилы. — Я выточил!

Он подбегал ко мне, держа в руках простую деревянную заготовку. Его лицо было в деревянной стружке, на носу красовалась пыль, а руки…

Руки Великого Князя, предназначенные для целования дамами и подписывания указов, превратились в руки рабочего. Костяшки сбиты, ожоги от горячей стружки, въевшаяся грязь под ногтями.

Он протягивал мне эту заготовку как величайшую драгоценность короны.

Я брал деталь. Резьба была нарезана вручную, плашкой. Немного туговата в начале, но профиль чистый.

— Неплохо, — говорил я, стараясь быть строгим. — Но фаску не снял. Зазубрина будет мешать ходу.

— Я сейчас! — и он бежал обратно к тискам, хватая стамеску.

Тульские мастера поначалу косились на него с опаской. Всё–таки царская кровь, страшно рядом стоять, вдруг молотком зашибешь ненароком. Но видя, как парень пашет наравне с ними, оттаяли.

— Вы, Николай Павлович, нажим не давайте сильный, — гудел Потап, нависая над князем как медведь над медвежонком. — Пила сама идти должна. Вы ей только путь покажите.

И Николай слушал. Слушал с большим вниманием, чем слушал проповеди придворного священника.

Я стоял у входа, прислонившись к косяку и смотрел на эту картину.

Полутёмный сарай. Искры от печи освещают сосредоточенные лица. Огромный бородатый мужик учит будущего самодержца Всероссийского правильно держать пилу.

В этом было что-то глубоко символичное.

Я вспоминал историю. Пётр Первый. Царь-плотник. Царь-кузнец. Он тоже начинал так — с запаха стружки, с мозолей, с иностранных учителей в Немецкой слободе. Лефорт, Гордон… Они сделали из него того Петра, который перевернул Россию на дыбы.

А я? Я суррогат. Я подделка под Лефорта. Я самозванец из будущего с фальшивой биографией.

Но глядя на то, как Николай с высунутым от усердия кончиком языка доводит фаску на болте, я думал: «А какая разница? Если результат тот же?».

Пётр строил корабли. Он рубил окно в Европу топором.

Николай… Мой Николай будет строить станки. Он прорубит окно в будущее фрезой.

Мы строили не просто токарный станок. Мы строили инструменты для создания инструментов. Мета–производство. Первый шаг к тому, чтобы Россия перестала покупать иголки в Англии, а начала продавать паровозы всему миру.

Когда я выложил на верстак итоговый пакет документов — двадцать три листа плотной, желтоватой бумаги, испещрённой чертежами, — в мастерской повисла тишина, какую можно услышать только в церкви перед причастием или в серверной перед запуском критического обновления.

Каждый лист был плодом бессонных ночей и стёртых в кровь пальцев. Проекции, разрезы, спецификации. Я чертил их по памяти, вытаскивая из глубин мозга картинки из «Википедии» и оружейных форумов, а потом адаптировал под реалии 1810 года, где нет лазеров и ЧПУ, зато есть напильник и «какая-то матерь».

— Копируй, — коротко бросил я Николаю, пододвигая к нему стопку чистой бумаги и заточенные карандаши.

Он поднял на меня непонимающий взгляд.

— Зачем, Максим? Ты же уже начертил. Всё идеально.

— Это оригинал, Ваше Высочество. А нам нужен бэкап.

— Бэк… ап? — он споткнулся об это странное, лающее слово.

— Резервная копия, — перевёл я на язык родных осин. — Основа информационной безопасности. Представь: завтра сюда ворвутся люди Ламздорфа и «случайно» прольют на эти чертежи ведро помоев. Или случится пожар. Или крыса сгрызёт самый важный узел затвора. Информация должна быть дублирована. И храниться в разных местах. Один экземпляр здесь, другой — у тебя в тайнике.