— Но запомни, фон Шталь. Я даю тебе шанс только потому, что вижу пользу. Если польза кончится — кончишься и ты.

У меня перехватило дыхание. Вот он, тот самый Александр. Благословенный и Жестокий.

— Не Ламздорф тебя уберет — я, — прочеканил он каждое слово. — И это будет тихо. Быстро. И окончательно. Никаких падающих балок. Просто ты исчезнешь, как будто тебя никогда и не было. Мы поняли друг друга?

В горле пересохло. Я сглотнул, чувствуя, как дергается кадык.

— Поняли, Ваше Величество, — выдохнул я. — Абсолютно.

Я поклонился. Не так, как кланяется холоп, ломая шапку. Я поклонился с достоинством, как кланяется наемник, заключивший самый выгодный и самый опасный контракт в своей жизни.

Александр кивнул, теряя ко мне интерес. Он снова стал Императором, у которого дел по горло, а тут какие-то истопники.

— Ступай.

Я вышел из кабинета на негнущихся ногах. Адъютант за дверью покосился на меня с удивлением — видимо, ожидал, что меня выведут под конвоем.

Я шел по бесконечному коридору Зимнего дворца. В кармане, прижатом к бедру, жгла ладонь бумажка с секретным адресом. Это была не просто страховка. Это был прямой канал связи с верховной властью.

В голове звенела, перекрывая шум крови в ушах, одна единственная, пронзительная и оглушительная мысль: «Я только что получил доступ к системе. Пароль администратора. Полный карт-бланш».

Бумага имеет свой вес. И я сейчас не про граммы на квадратный метр, а про ту кинетическую энергию, которой обладает лист веленевой бумаги, украшенный размашистой подписью «Александр» и припечатанный красным воском.

Этот документ лег на полированный стол генерала Ламздорфа не как письмо, а как лезвие гильотины, опускающееся на шею осужденного. С тем особым звуком, с которым закрывается крышка гроба над чьими-то амбициями.

Я стоял у двери, стараясь слиться с косяком, и наблюдал за физиономией генерала. Это было шоу, достойное билетов в первый ряд. Матвей Иванович читал текст. Потом перечитывал. Его глаза бегали по строчкам, словно он пытался найти там скрытый шифр или приписку «шутка».

С каждым проходом каретки его взгляда цветовая гамма его лица менялась. Сначала оно налилось густым, свекольным багровеем — стадия гнева. Затем, когда смысл слов «оказывать всяческое содействие» и «личная ответственность» дошел до подкорки, багровый сменился нездоровой синевой венозного застоя. И, наконец, когда он осознал, что его власть над «истопником» аннулирована высшей инстанцией, лицо приобрело оттенок мокрого асфальта. Мертвенно-серый.

Он медленно оторвал взгляд от бумаги. В его глазах была пустота человека, у которого только что отформатировали жесткий диск со всеми наработками за десять лет.

— Вы свободны, — прохрипел он, не глядя на меня. — Ступайте. Распоряжения… будут даны.

Я не стал злорадствовать. Я не стал улыбаться или говорить «я же говорил». Я просто четко, по-военному развернулся через левое плечо.

— Слушаюсь, Ваше Превосходительство.

Выходя из кабинета, я чувствовал спиной, как он сверлит меня взглядом. Но теперь этот взгляд был безопасен. У змеи вырвали ядовитые зубы. Теперь она могла только шипеть.

Моя новая локация разительно отличалась от предыдущего места пребывания.

Хозяйственный флигель — это, конечно, не Зимний дворец в его парадном понимании. Здесь не было позолоты на карнизах, наборного паркета, который нужно натирать мастикой до обморока, и зеркал в венецианских рамах. Но здесь было кое-что получше.

Здесь был человеческий быт.

Комната, которую мне выделили, располагалась на первом этаже, в торце коридора. Небольшая, с чисто выбеленными стенами. В углу стояла печь — не огромный монстр, которого нужно кормить углем круглосуточно, а аккуратная «голландка» с изразцами. Стол из прочного дуба, жесткий стул, кровать не с соломенным тюфяком, а с нормальной периной.

Но главным артефактом в этом инвентаре была дверь.

Точнее, то, что было врезано в эту дверь.

Замок.

Я стоял в тишине коридора и держал в руке холодный железный ключ. Простой, грубой ковки, с бородкой, похожей на пиксельную графику.

В двадцать первом веке мы не ценим приватность. Мы привыкли, что у нас есть своя квартира, своя комната, или хотя бы свой угол в коворкинге. Мы привыкли закрывать дверь туалета на щеколду. Здесь, в мире, где слуги спят вповалку в людской, а господа живут под вечным присмотром камердинеров, понятие «личное пространство» отсутствовало как класс. Оно было роскошью, доступной лишь избранным.

Я вставил ключ в скважину. Металл скрежетнул о металл — звук сладчайший, как мелодия запуска Windows 95. Поворот. Щелк. Язычок замка ушел в паз. Еще поворот. Двойной оборот.

Я был внутри. Я был один. И никто — ни Ламздорф, ни Савва, ни даже сам черт — не мог войти сюда без моего разрешения.

Я прислонился спиной к двери и сполз по ней на пол.

Это было невероятное ощущение. Ощущение защищенного периметра. Мой личный файрвол. Впервые за месяцы я мог расслабить плечи. Мог выдохнуть. Мог просто закрыть глаза и знать, что через секунду меня не пнут, не позовут таскать дрова и не обвинят в краже табакерки.

В этой тишине пахло сухим деревом, немного пылью и — самую малость — свободой. Она была на вкус как холодная вода после марафона.

Но главным моим достижением была не спальня. Главным был мой новый офис.

Сразу за стеной моей комнаты, с отдельным входом с улицы (что было критически важно для логистики), располагалось помещение бывшего каретного сарая. Раньше здесь хранили старые дрожки и сбрую. Теперь же мы с Николаем, получив «добро» (или, скорее, высочайшее попустительство) от Александра, переоборудовали это пространство в «Класс практической механики».

Название придумал я. Звучало солидно, по-ученому и достаточно скучно, чтобы не привлекать лишнего внимания придворных дам. Для них механика — это что-то грязное и шумное. Для нас же это была лаборатория Тони Старка на минималках.

Николай дал команду и подсобные рабочие вынесли хлам. Вымели вековую паутину. Карл Иванович, скрипя зубами, но боясь ослушаться высочайшего предписания, выделил плотников, которые сколотили нам два мощных верстака.

— Вот здесь, — Николай ходил по пустому пока помещению, размахивая руками, как мельница. — Здесь мы поставим тиски. Большие, слесарные.

— А тут, — добавил я, — будет станок по обработке дерева.

Он был похож на игрока, который только что открыл новый уровень и теперь с восторгом исследует карту, собирая лут.

Его мундир — тот самый, парадный, с эполетами — висел на гвозде у входа. Он щеголял в простой холщовой рубахе и кожаном фартуке, который я взял у шорника. И этот фартук шел ему куда больше, чем золотое шитье.

В этом сарае происходила магия, которую не могло бы создать ни одно заклинание. Магия «разблокированного контента».

Николай подходил к новому верстаку, проводил ладонью по шершавой, пахнущей смолой доске, и его лицо менялось. Исчезала маска наследника. Исчезал тот затравленный взгляд, который я видел на плацу. Появлялось что-то совсем другое.

Он взял в руки стамеску. Простой инструмент. Железо и дерево.

— Она честная, — вдруг сказал он, разглядывая лезвие.

— Кто, Ваше Высочество?

— Стамеска. И молоток. И пила. Понимаешь, Максим… — он поднял на меня глаза, в которых светилась какая-то новая, взрослая мудрость. — Они не врут. Если я ударю криво — гвоздь согнется. И ему плевать, что я Великий Князь. Ему плевать на мой титул, на моих предков и на то, что обо мне думает Ламздорф. Он просто гнется, потому что направление силы было неправильным.

Я кивнул, опираясь на метлу.

— Физика демократична, Николай Павлович. Законы Ньютона едины для императора и для крепостного. Гравитация не берет взяток и не кланяется чинам.

Он усмехнулся. Широко, искренне.

— Это… легче. Здесь дышать легче, Максим. Во дворце… там все зыбкое. Улыбаются, а в кармане шиш держат. Говорят одно, думают другое. А здесь — железо. Оно твердое. Если сломалось — значит, ты ошибся. Исправь и будет работать. Все просто.