Император обошел строй братьев. Михаилу, младшему, задал пару дежурных вопросов по географии столиц. Тот отбарабанил заученное.

Александр улыбнулся, потрепал младшего по щеке и повернулся к Николаю. Его взгляд изменился. Стал цепким.

Ламздорф затаил дыхание. Сейчас будет экзамен.

— Скажи-ка, брат, — произнес Император ленивым, обманчиво мягким голосом. — Генерал Ламздорф хвалит твои успехи в тактике. Давай проверим. Вот тебе задача: неприятель занял высоту, фланги уперты в болота, в лоб — три батареи, обходного пути нет, а у тебя всего один батальон и четыре орудия. Что будешь делать?

Ламздорф довольно прикрыл глаза. Я знал, о чем он думает. Он сам подсказал Императору этот вопрос. Это была ловушка. Стандартный прусский устав предполагал здесь самоубийственную фронтальную атаку «на штык» с криком «Ура!». Любой другой ответ считался трусостью.

В зале повисла тишина. Николай молчал. Его взгляд остекленел. Он завис. Процессор перегрелся.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Ну же, Коля… Вспомни. Вспомни наш вечер со штуцером. Вспомни снеговиков. Лопата!»

Николай моргнул. Его взгляд на секунду метнулся в мою сторону — туда, где стоял я.

Он набрал воздуха в грудь.

— Я не буду атаковать в лоб, Ваше Величество, — отчеканил он. Голос дрогнул, но тут же окреп. В нем зазвенели те самые стальные нотки, которые мы ковали в мастерской. — Это приведет к напрасной гибели людей.

Ламздорф открыл рот. Глаза его полезли на лоб. Офицеры свиты переглянулись. Отказ от атаки?

— Ночью я выдвину саперов, — продолжал Николай, глядя прямо в глаза брату. — Прикажу рыть апроши и ложементы зигзагом, чтобы подойти на дистанцию картечного выстрела. Замаскирую свои четыре орудия в земляных укрытиях с бруствером. А пехоте прикажу вязать фашины из ивняка.

— Фашины? — переспросил Александр, и его дежурная улыбка сменилась искренним удивлением.

— Так точно. Чтобы пройти через болото. Пока артиллерия будет подавлять батареи из укрытия, я пущу егерей через топь по фашинам во фланг. Удар будет неожиданным. Лопата, Ваше Величество, сбережет солдат, а пушки сделают дело.

Тишина стала звенящей.

Ламздорф стоял пунцовый, хватая ртом воздух. Это был не его урок. Это была ересь. Но эта ересь звучала… умно.

Александр I молчал, разглядывая младшего брата так, словно впервые его видел. Потом он медленно кивнул.

— Фашины… Апроши… — задумчиво произнес он. — Кто тебя этому учил, Николай? Генерал Ламздорф?

Николай на секунду замешкался. Его взгляд снова — рефлекторно, бесконтрольно — метнулся в мою сторону.

— Я… читал, Ваше Величество. И размышлял.

Император проследил за его взглядом. Его голубые глаза скользнули по залу и остановились на темной нише, где стоял я в своем синем кафтане. Я не шевелился, но я чувствовал этот взгляд кожей. Как прицел снайпера.

— Читал, значит… — протянул Александр. — Хвалю. Умно. Нестандартно.

Он повернулся к Ламздорфу.

— Вы воспитали в нем интересное мышление, Матвей Иванович. Не ожидал.

Ламздорф поклонился, вытирая пот со лба.

— Рад стараться, Ваше Имп…

— Но сдается мне, — перебил его Александр, уже шагая прочь, — что методы ваши изменились. Весьма.

Вечером был парадный ужин. Я, разумеется, там не был, но слухи во дворце распространяются быстрее скорости света.

Александр I, прогуливаясь по галерее с флигель-адъютантом, остановился у окна и, глядя на заснеженную Неву, тихо спросил:

— Кто тот человек в синем кафтане, что стоял у восточной стены во время смотра?

Адъютант сверился с записной книжкой.

— Некий Максим фон Шталь, Ваше Величество. Числится смотрителем каминов и истопником. Утверждает, что инженер из Германии, документы украдены разбойниками.

Александр задумчиво побарабанил пальцами по стеклу.

— Инженер… Смотритель каминов… Любопытно. Николай смотрел на него, как на икону, когда отвечал про фашины. Присмотритесь к нему, князь. Очень внимательно присмотритесь.

В это же время в другом конце дворца Ламздорф пил коньяк стаканами, не чувствуя вкуса. Он тоже видел этот взгляд. И он, в отличие от Императора, понял всё сразу.

В его упорядоченном, жестоком мире появилась опухоль. Чужеродный элемент. Имя ему — Максим фон Шталь. Этот бродяга не просто учит мальчика ерунде. Он подрывает авторитет. Он ворует душу будущего Императора.

Ламздорф с хрустом раздавил в кулаке грецкий орех.

— Уничтожить, — прохрипел он в пустоту кабинета. — Раздавить. Вышвырнуть, как собаку.

Он еще не знал, как именно это сделает. Но он уже знал, что это будет не просто увольнение. Это будет казнь. Показательная казнь.

Я сидел в своей котельной, глядя на огонь, и чувствовал, как сгущаются тучи. Император заметил меня. Ламздорф возненавидел меня окончательно. Ставки выросли до небес.

Но рукав был чист. И Николай ответил про фашины.

— Раунд за нами, Коля, — прошептал я. — Но следующий бой будет без правил.

А где-то наверху, в своём кабинете Александр подписывал указ о формировании Лейб-гвардии Дворянской роты. Пора было выводить братьев из тепличных условий.

Ламздорф действовал не как солдат, а как придворный интриган — подло и расчетливо. Он не приказал выпороть просто так. Он решил меня просто уничтожить. Стереть.

Золотая табакерка с эмалью, принадлежавшая камергеру Нарышкину, пропала после обеда. Красивая вещица, дорогая. Скандал был громкий, но локальный.

Обыск начался как бы случайно. Прочесали лакейские, буфетную. А потом унтер-офицер с подозрительно бегающими глазками направился прямиком в мою клетушку в подвале.

— А ну-ка, немец, что у тебя там за трубой?

Я даже дернуться не успел. Он сунул руку в кучу ветоши и победно извлек сверкающий предмет.

— Ага! Попался, голубчик!

Меня скрутили мгновенно. Ударили под дых, заломили руки. Табакерка жгла мне глаза своим блеском. Это была классическая подстава. Настолько грубая, что становилось тошно.

Меня приволокли в канцелярию. За столом сидели двое офицеров внутренней стражи. Карл Иванович жался в углу, боясь поднять глаза. Он знал, что я не вор, но он также знал, чей это приказ.

Меня поставили на колени. Унизительно, грязно.

— Вор и есть, — лениво протянул старший офицер, ковыряя в зубах. — Дворянином прикидывался, а сам по карманам шарит. В рекруты его. Или на каторгу, если Нарышкин настоит.

— Дозвольте слово, — я поднял голову. Голос мой был хриплым, но спокойным. — Прошу проверить журнал караула.

Офицер удивленно поднял бровь.

— Журнал?

— Так точно. С полудня и до шести вечера я был в котельной северного крыла. Чинил колосник. Там был часовой, он делал записи. Я физически не мог быть в покоях Нарышкина.

— Ишь ты, грамотный… — усмехнулся офицер. — Журнал, говоришь? А может, ты подкупил часового? Или прокрался? Табакерка-то у тебя найдена. Факт налицо. А слова холопа против улики — пшик.

Я понял: это стена. Им не нужна правда. Им нужен приговор. Ламздорф все просчитал. Меня уничтожат тихо, по закону. И все мои дальнейшие доводы, которые я выстроил в свое железное оправдание их интересовать не будут.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась с грохотом.

На пороге стоял Николай. Без мундира, в одной рубашке, расстегнутой на вороте. Он дышал тяжело, словно бежал. Глаза его метали молнии.

— Встать! — рявкнул он так, что офицеры подскочили, роняя стулья.

Это был голос не мальчика. Это был голос Романова.

Он подошел к столу, взял табакерку. Повертел в руках.

— Эту вещь, — произнес он ледяным тоном, глядя в глаза старшему офицеру, — я лично передал Максиму фон Шталю.

В комнате повисла тишина. Офицер побледнел.

— Ваше… Ваше Высочество? Но… она же пропала…

— У нее сломался музыкальный механизм, — Николай лгал вдохновенно, жестко, конструируя реальность на ходу. — Я просил его отнести ее часовщику Кюхельбекеру. Видимо, он не успел. А вы… вы смеете обвинять моего доверенного человека в краже?