Спускались на замок вечерние сумерки Белтейна, дня и без того непростого, а еще и оговоренного контрактом. Вдруг ей все же повезет, и Аргайл не вернется вовсе?

Элспет, все еще красная от своей глупой промашки, тщась быть прощенной за неё, болтала без умолку:

— Его милость велели готовить все, как вы приедете. Гонцы к нему уж посланы. И кухни третий день дымятся, гости с неделю как созваны со всех сторон графства. Вот и сундуки ваши, госпожа. Ах, какие красивые, тяжелые! Должно быть, батюшка ваш для красавицы такой, для птички яркой денег-то не жалел! В котором платье желаете вы венчаться, леди Кэтрин?

— В чистом! — отрезала Сорча, упорно не замечая руку Элспет, протянутую за ключами от сундуков. — И сама их милость так же желает замуж выходить чистой! Где бы там жениха ни носило, изволь-ка прислать сюда свежих простыней и горячей воды, милая, невесту мыть будем!

Элспет, непрощенная и потому обиженная, отступила вон, а вместо нее в дверь покоев потащили бадью и кадушки.

— Сорча, что мне делать? Лиам говорит…

— То и делать, что собирались — мыться да замуж выходить. А что Лиам говорит, слушать без толку. Тут вы не в доме батюшки, тут стены покрепче будут, и до Мэлла нам далеко. Не дойдем, коли и отправимся. А что курица эта зазря квохчет, вам тоже слушать не след и думать об этом ни к чему. Такой соколицы, как вы, здешний замок не видывал еще, и дурак будет ваш великий граф Аргайл, коли того не поймет.

По омовению начало и смеркаться, со двора в окна потянуло духотой, у Кэт заломило виски. Расчесанные, начисто промытые волосы Сорча, командуя служанками, распорядилась отжимать сперва льняными полотенцами, затем досушивать у огня. Полюбовалась на темный шелк, стекающий до ягодиц девы, велела вить локоны на щипцы, нести вышитую вуаль и чеканный серебряный обруч. Кэт оделась в зеленое — зеленый цвет есть в пледах обоих семей. Из материных драгоценностей выбрала серьги со слезами моря, с фигурным жемчугом, к поясу прицепила на цепочке помандер с гвоздичным маслом и четки, на шею — эмалевый скромный крест, оно и довольно бы, но Сорча настояла на хотя бы шести кольцах — чтоб все видели, что Гектор Мор выдает замуж старшую дочь богато. Время от времени забегала то Элспет, то Мэри, другая прислужница, спрашивали, не надо ли чего, они и принесли в комнаты перекусить. Кэт есть не могла, но велела, чтоб покормили ее людей — без приказа станут ли Кемпбеллы о них заботиться? Пришел Лиам, снова спросил, каковы ее намерения, не седлать ли? Выдохнула, перекрестилась, велела не седлать, ждать — раз назначено на Белтейн, значит, ждем до завтра вестей или самого.

А жениха все не было.

Собрались над Ущельем тучи, потемнело вокруг, сосны начали шуметь и стонать, шум приближающегося дождя накатился, как накатывается издалека звук штормящего моря, и от близости этого звука к родному рокоту волн защемило сердце. Голова заныла.

А жениха не было, как не было и гонца от него. Ущелье постепенно поглощалось окружающим его ночным мраком, в коем пересвистывались, перекрикивались часовые, готовящиеся вымокнуть на стенах в свой караул.

А жениха не было.

И тут бахнуло, и ярким разрядом молнии осветило раструб двора, в который медленно отворялись — внутрь — наружные ворота. Кэтрин, стоящая у окна, зажмурилась, отпрянула, перекрестилась. Первые капли упали на откос стены, брызги полетели в лицо ей, как чужие слезы. Когда она снова взглянула с башни вниз, посередь двора стоял взявшийся ниоткуда человек с ног до головы в черном. Человек молчал, но к нему сквозь ливень неслась прислуга. Вкруг него с громовым лаем вились, облизывая сапоги хозяина и ластясь изо всех сил, два чудовищного размера и вида белых пса. Белые, но явное порождение тьмы.

— Пожаловал, — мрачно сказала Сорча за ее плечом. — Чтоб ему пусто было!

Засуетился управляющий, забегали служанки, слуги опять поволокли кадушки кипятка — точно же, ждали, а ведь вестника вперед не было. Всё было так, словно Аргайл и Ущелье, хозяин и замок составляли единое целое, дышали в унисон, как тела близнецов в утробе матери. Когда Кэт ступила в холл, хозяин был уже там, вовсе не черный, как ей показалось с первого взгляда, и без страшных собак, но в дорожном коричневом суконном дублете, в черно-зеленом пледе, который вовсе потерял цвет от влаги и дорожной грязи. Никто не назвал его, но в том не было и нужды: при взгляде на фигуру его, которая своей плотностью, скальностью как бы составляла в пространстве утес посреди моря, сразу было понятно — вот он, великий и могучий Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл, четвертый граф Аргайл. Никто иной им быть и не мог. А Аргайл стоял посреди холла, на выскобленный пол которого уже натекла приличная лужа с его одежд и сапог, и небрежно собачился с Лиамом Маклином. Кэт услыхала лишь обрывок разговора.

— Отложить? Зачем? Да и с какой стати? Полночь Белтейна еще не наступала. Я дал слово, я сдержу его в срок.

Смотрела на него Кэт и думала: нет, с таким быстро овдоветь никак не получится, нечего и мечтать.

Тут Аргайл словно почуял взгляд и ответно глянул так, что первым порывом ее было отступить на шаг к стене, но Кэт Маклин совладала с трепетом. Шагнула, напротив, вперед, присела в реверансе. Граф скинул с обритой головы боннет, который тут же был подобострастно подобран с пола и унесен пажом, и ограничился кивком:

— Леди… — но не припомнил, видать. — Леди Маклин, прошу извинить мое опоздание, дела земель задержали меня. Но теперь поторопимся.

И в сторону женщин покоев Кэт, которыми верховодила Сорча:

— Невеста готова?

Никогда еще Кэт не приходилось выходить замуж — и выходить так скоропостижно. Часовня Кемпбелл-касла стояла украшенной со вчерашнего дня — и свечи прихотливо перемежались с рябиновыми венками Белтейна — исповедь невесты заняла менее четверти часа, глаза священника, седенького, старого отца Колума, казалось Кэтрин, полнились состраданием. Уж он-то знает, кто истинно по природе его господин… А Кэт предстоит убедиться в этом нынче заполночь. Сам граф едва обменялся с отцом Колумом парой слов, войдя в часовню, встав под благословение. Видать, недавно исповедовался, грехов и не накопилось. Когда наконец жених явился пред домочадцами и Маклинами, переодетый в чистое, сразу стало видно, что Аргайл — не только лорд-конюший покойного короля и виночерпий, не только свирепый горский воин и верховный судья Шотландии, но вельможа из первых. Ниже пояса он был облачен в черно-зеленые цвета клана, в десять ярдов лучшего шерстяного сукна, прихотливо заложенных складками, в талии плед перетянут широким кожаным ремнем, украшенным серебряными чеканными бляхами, с ремня свисает спорран с эмблемой Аргайла, а выше пояса зеленый дублет сияет золотом вышивки, каменьями в пуговичках, жестким воротником подпирая выбритый подбородок брачующегося. Клановая брошь «Не позабудь» на плече. Толстенная, старинная золотая цепь с головой кабана на груди, она в роду со времен Роберта Брюса. Слухи ходили, Генрих Тюдор подарил ему на переговорах в Англии похожую, а то и побогаче, с каменьями, но на той, сассенахской, болтали, Аргайл держит своих собак, выходя со двора, а носить брезгует. Брызги красок, света, блеск золота колец с пальцев отвлекали от истинной мощи его рук. Дорого-богато одет был великий граф Аргайл, но не казался при том смешным. Выглядел могучим вождем в полном облачении, никто из немногих виденных Кэт молодых людей не умел так носить придворного платья. Кэт чуть утешила такая перемена в облике хозяина дома: значит, все-таки не пренебрег союзом с ее отцом, выказывает должное уважение. Даже кузен Лиам немного упростился лицом.

Кэт чаяла рассмотреть Аргайла подольше, хотя бы украдкой, однако граф к долгому выставлению себя напоказ расположен не был, принял ее руку от Лиама Маклина и повлек невесту к алтарю. Не глядя на невесту при этом.

Боннет под святым сводом скинул небрежно, словно делая Всевышнему одолжение. Профиль жесткий, как каменный, по нему ничего не понять. И бритый начисто, ни бороды, ни усов. Господи, странно как — не только голова, но и лицо лысо. Как такое руками трогать? Или лучше вообще не трогать? Мысли лезли в больную голову Кэт совершенно глупые. Она старалась не думать вообще, просто перетерпеть, но так было еще страшнее — от неизвестности. Служба казалась ей в тот день нестерпимо долгой. Обычные христиане венчаются поутру, она же выходила замуж в полночь Белтейна, когда, известное дело, отворены все холмы, да еще за врага, слывущего оборотнем. К добру ли?