Если тебе тринадцатый год, это еще не значит, что ты не мужчина. Гектор Ог Маклин поднимался в покои к отцу, Гектору Мору, с разговором серьезнейшим. Беседа с сестрой заронила в его юную голову обоснованные сомнения в правильности готовящегося брака. Ну и что, подписан договор… Пока невесту не отправили к жениху, пока не состоялось истинное заключение брака — на простынях — все ещё можно сдать на попятный. С каждой минутой пребывания в родном доме, едва лишь Ог Маклин услыхал, о чем болтают люди, брак сестры казался ему все более и более сомнительным предприятием.

Во дворе замка о том гудели все, и разговоры «он сначала трахает, потом, что осталось, жрет» до него донеслись немедленно. Ог был в ярости, но запретить болтать людям не мог — впрямую-то старшую дочь Маклина не поминали, а что там треплют про старого врага — так это всем на потеху. Но отдать любимую сестру за чудище с гор… Но если все так и есть, как болтают! Не то чтобы Гектор Ог верил сказкам про оборотней, но мало ли как бывает у них, в горах, они все одно нелюди, Кемпбеллы-то, оборотни или нет. За всю свою жизнь Ог не припоминал случая, чтоб отец озаботился его мнением или хотя бы к нему прислушался — что ж, придется Мору выслушать его теперь.

Гектор Мор вечерял у камина с кружкой горячего пряного эля, когда сын вошел к нему и поклонился. Отец махнул рукой, приближая, возложил длань на вихрастую голову, благословил — отнюдь не теми словами, что могли бы понравиться порядочному священнику, ибо Гектор Мор почитал равно и доброго Господа нашего Иисуса, и добрых жителей холмов и вод, проживавших на Мэлле задолго до Иисуса. Оно и понятно, один-то Иисус так поднять флот и лихо грабить соседей ему бы не поспоспешествовал.

— Батюшка, дозвольте…

Ог на правах единственного выжившего, здорового сына пользовался большей свободой, чем сестры, потому зачин этот Гектора Мора удивил:

— Чего надобно?

Единым словом, как на духу, чтоб не забыть чего и не сбиться, пьянея от собственной дерзости Ог так и сказал:

— Дозвольте, батюшка, просить вас расторгнуть помолвку вашей старшей дочери и моей сестры с горским выродком, окажите Господню милость!

Вымолвил и замолчал, ожидая немедленной трепки, удерживаясь, чтоб не зажмуриться. Но Гектора Мор тоже только молчал да с интересом смотрел.

— Вот как? — наконец спросил. — Выродок? Жениться на дочери выродка ты не возражал.

— Вы не спрашивали!

— Еще бы я спрашивал…

— А потом… Я — мужчина, мне защита не надобна в браке, не то, что Кэт. Союза с ним вам желательно? Вот пусть и будет мой брак Аргайлу ручательством за союз, зачем вам еще один⁈

— Так слушай. И ты женишься. И она замуж выйдет, менять ничего не стану. Слишком уж большая игра — в цену всего нашего дома. Поймешь позже, если уж ты мужчина.

— А если он… Убьет ее, как болтают?

— Не всё слушай, что болтают, чай, не баба. Не убьет, у нас его дочь. Я ему девчонку тогда по частям перешлю… А убьет… — Мор взглянул в окно, в ночные сумерки, столь же черным, как те, пустым взглядом. — Коли убьет, так тому и быть, значит, не срослось.

— Вам не важна ее жизнь и судьба? Не его, а вашей дочери?

— Мне не важна ничья жизнь и судьба — а хоть бы и твоя, и моя собственная — окромя жизней и судеб клана Маклин. А для клана Маклин сейчас нужна агница, чтоб замириться с волком… Твой-то брак когда еще будет осуществлен. А мне надобно, чтоб Аргайл уже сейчас — не потом, а теперь — через уд свой чуял, как я его за тот уд ухватил и держу… прорвой моей дочери.

— Да выродок же он, не человек вовсе, это ж всем известно!

— Да кто из нас-то не выродок? И что проку, какова цена в одной девке, коли она даже и дочь вождя? Бабья судьба — подкладываться под того мужика, что скажут отец или брат, подмахивать тем, кому выгодней. От нее не убудет. Стерпится, коли не дура, бабам и по Библии терпеть положено. А коли стерпится, поднимется, родит ему третьего сына, покрутится при дворе — так еще и тебе в помощь будет, когда ты отправишься ко двору. А ты отправишься в свое время. Не век Аргайлу верховодить в нашем краю, надобно и приопустить его. Не сожрем сейчас — сожрем старого. А старым он станет довольно скоро…

— То дела дней грядущих. А Кэтрин за перестарка, за лысого оборотня идти на Белтейн. Не жаль вам ни красоты ее, ни юности.

— Да пойми ты, дурень, — сказал Мор Маклин наследнику. — Кабы я не взял за яйца могучего графа Аргайла, ни при какой погоде не взглянул бы он ни на одну нашу женщину… хоть половину острова давай за нею в приданое. Хоть остров весь целиком! Не ровня он нам и не друг, а в прежние времена — так вообще лютый враг. «Бурым волком» его знаешь за что прозвали? То-то же. Но теперь он хочет выслужиться перед королевой, там, при дворе, чтоб она не шваркнула его мордой об стол, как Гордона Хантли, сейчас ему наш мир нужен больше, чем когда-либо… ничего, ночь переспит с этой мыслью, а другую уже станет спать с твоей сестрой! И на этом всё, я сказал!

— Но на свадьбу ее сам сопровожу, батюшка!

— Тебя, сынок, вроде кормилица головой-то об пол не роняла, чтоб подурнеть, а я тебя как умного зачинал… Ужли ты думаешь, я двоих детей разом Аргайлу дам на руки тепленькими в заложники⁈ И одной твоей сестры ему с лихвой хватит. Честный размен, девка на девку. Здесь сидеть будешь, в Дуарте, за стенами, если жизнь дорога…

— Дорога сестра. Маклинов сам с ней поведу.

— И если наследство дорого. Ослушаешься, хоть пикнешь — пойдешь матросом на самый худой бирлин!

Отступать надо было с достоинством:

— Кэт сказала, чтоб приданое давали ей книгами…

Гектор Великий окинул сына с головы до ног неприязненным взглядом. Выучил на свою голову. Один перечит, другая пререкается… хорошо хоть прочие давно просватаны, по надежным рукам рассованы.

— Ну, — спросил Гектора Младшего, — и сколько фунтов ей надобно? Пусть пожирней выбирает, потолще — велю отвесить.

Дни до отъезда, до середины апреля Кэт провела словно в забытьи. Спросить отца о женихе, о грядущем браке не вышло — тот с первого только слова отослал ее проверять приданое, белье-тряпье готовить, да и только. Слухов о женихе, которыми полнился родной Дуарт, старалась она не слушать, чтоб не бояться до срока. Уж коли судил ей мученичество Господь и мать его пресвятая Богородица, так тому и быть, это честь попасть через страдание на небеса. Так и в монастыре Айона говорили. Никто только не говорил из монахинь, что мученичество обязательно явится в браке, но, рассказывали, так бывало в прежние времена, еще при римских язычниках. Так и у нее. И ведь не за веру казнят ее родные, просто за то, что родилась женщиной. А разве она выбирала?

В приданое собрали, кроме книг, добра четыре повозки: сундуки с платьем, дорогие ткани, украденные у торговцев с севера, меха, немного пряностей, серебро и каменья, виски с собственной вискикурни Гектора Мора. Тестюшка слал зятю и бочонок немецкого вина — распить на свадьбе — тоже честно добытый пиратством. Рыбу везли, соленую в бочках, те бочки смердели морем и слезами. Рыбу везли, вяленую в связках, и та припахивала. И будущее Кэт припахивало так же, хотя Гектор Мор пообещал языки отрезать всем, кто болтать станет дорогой, пока невесту в Аргайл везут. Видел батюшка, всё видел: и губы, сжатые в нитку, и глаза на мокром месте, и сведенные на поясных четках пальцы рук. Но хорошо, достойно держалась старшая дочь великого Маклина, и он ее за то уважал. Перекрестил напоследок, мазнул сухими губами по лбу, велел капитану отваливать с пристани на большую землю. Любимый брат обнимал крепко, как перед смертью, перед вечной разлукой. Тетка Сорча, стоя на палубе за спиной Кэт, глядя на удаляющийся берег Мэлла, на кряжистые башни Дуарта, шипела сквозь зубы невнятно, но явные ругательства — однако с бабой никто вязаться не стал, рот этой не заткнешь все равно.