— Нет, Фрейя, детонька, мы ее есть не будем… не будем, я сказал. Сидеть. Сидеть оба, хорошие мои. Она наша, она не еда.

И уже в сторону Кэт:

— Вставай, уходи. Тебя не тронут.

Но одного, чуть более пристального взгляда ему хватило, чтоб понять, что Кэтрин бела, как мел, и не в состоянии подняться. Подошел, наклонился, заглянул в лицо… поднял ее с пола со вздохом, в котором она не могла не прочесть снова и гнев, и досаду, и… что-то еще, подхватил на руки. Обратно в спальню муж нес ее на руках, потому что, закоченев на полу, идти она не могла, да не могла и просто, потому что… Молчал до самых комнат, но по тому молчанию она чуяла — был вне себя от гнева, а высказался уже на пороге:

— Ну ты и дура, Маклин. Чудо Господне, что она тебя не сожрала…

Потом Кэт рассказали, что Фрейя разорвала горло малому, решившему ее покормить, за то, что он потянулся к щенкам, Фрейя шутить не любила.

Уложил на постель, как была, одетой, отстегнул у себя с пояса небольшую флягу, выдрал из нее пробку:

— Пей! Пей, кому говорю…

Кэт трясло. И от зелья, которое чуть не силком влил ей в рот, не полегчало, но чуть потеплело. Аргайл внимательно проследил действие виски, кивнул сам себе, потом кликнул Сорчу и комнатных девушек — помочь графине. Сказал напоследок:

— Сходи… вот что, сходи-ка, поставь свечу святой Катерине, как придешь в себя. Или кому там ставишь обычно.

— Говорил же, — обернулся уже в дверях, — не трогать тот ключ!

Что ж, если она хотела расколдовать и увидать человеческое лицо оборотня Аргайла — ей почти удалось. Вот только то лицо светлой своей стороной было обращено к Фрейе.

Вечером не остался и на ту ночь не пришел, пришел на другой день и посреди дня. И по лицу его было понятно сразу, что пришло время для Кэтрин держать ответ:

— Зачем тебя понесло к собакам, Маклин?

— Потому что… я знаю, кто они на самом деле, милорд. Я не дам вам погубить вашу душу.

— Что⁈

Он не орал. Аргайл никогда не орал на нее за все краткое время супружества, он ни на кого при ней не орал, но тут рявкнул так, что стоявшая Кэт так мигом и села на лавку, словно ее высокой волной в грудь ударило.

— Кто сказал тебе такое? Отвечай!

— Не стану, милорд. Не хочу наказания этому человеку.

— Я все равно узнаю, Маклин. Пусть и не сразу. И тогда уж накажу вас обеих. Ведь женщина, да?

— Женщина, милорд.

— Ох, бабы… — выругался сквозь зубы и вышел.

Мораг после того дня некоторое время шелестела по стенам Ущелья тише воды, ниже травы. Прибил ее Аргайл или нет, Кэт не спрашивала, но маленького ключа от псарни на ее связке все-таки больше не было.

Про «поставить свечу» Кэтрин не надо было указывать дополнительно. Вообще жизнь на Айоне приучила ее к монастырскому распорядку и в частной жизни. Было время для дел хозяйственных, а было и для молитвы, и оно никак не менялось, оставалось всегда одним и тем же, как время чтения и время вышивки. Известно, что дьявол уловляет душу, пребывавшую в праздности, так что не надо давать ему и возможности соблазнить. Кэт навещала часовню утром — поблагодарить Господа за новый день, и вечером — сказать спасибо за день прошедший. Святой Катерине она, и правда, поставила свечу, своей покровительницей почитая Сиенскую. История с собаками слегка отдалила ее от мужа — хотя и было ли приближение вообще в ее общении с этим странным творением Господним? Она не постигала Аргайла как человека, она видела в нем мужа — существо, имеющее на нее телесные права и должное ей взамен некое имущественное обеспечение и защиту. О том она и молилась — о взаимопонимании, но образ святой Катерины никак не помогал его обрести. Святые же вообще большей частью не семейные люди, странное дело просить у них помощи в деле, которого они не изведали, но больше не у кого. И не на кого надеяться.

Свечи догорали, пора было возвращаться в спальню, отойти ко сну.

— Как вы полагаете, отец Колум, — спросила, поднявшись с колен, — а не хорошо ли будет мне взять теперь пост?

— Теперь, миледи? Отчего же?

— Так скоро Троица, квартальный… что ж вы спрашиваете, отчего… и Господь вразумит мою душу в насущном ей, когда грешное тело перестанет требовать лишнего.

Старик как будто задумался.

— Не самое годное дело — брать пост посреди скоромного времени. Милорд может и не понять.

— Разве милорд граф чужд движениям подлинно христианской души?

Отец Колум промолчал. Возможно, ей стоило обратить внимание на его молчание.

По средам и пятницам Кэт, как полагается, соблюдала пост и воздержание. То есть, полагался-то только пост, но где сказано, что воздержание помешает спасению души? Особенно такой неуловимо грешной, как душа предполагаемого оборотня? Но за полтора месяца брака ни разу не вышло так, чтоб на приезд Аргайла в Ущелье выпала либо пятница, либо среда, вот он и не брал в голову женскую придурь. Не замечал он ничего странного. Поэтому когда странное все же явилось ему на стол блюдом тушеных с овощами бобов — несколько озадачился:

— Это что у нас на столе, жена?

— Так ведь постный день, милорд!

— А!

И ничего не добавил. Съел так же равнодушно, как и обычно. Похоже, Мораг права в том, что ему почти все равно. Но Мораг оказалась права и в остальном: в спальню жены вошел без малейшего сомнения. И тут вот уже — ощутимо не понял, когда Кэт, запинаясь, изложила, что собиралась спать нынче одна. Ибо нельзя. Вот прямо никак. Нет, не регулы. Нет, не больна, но — пост. Выслушал, посмотрел одним из своих оборотничьих взоров — чисто стекло поверх стали, а не человечьи глаза. Кэт, честно, боялась, что принудит, но и не шелохнулся к ней. Бровью только двинул:

— Уверена?

— Что значит уверена? Это грех.

— Что ж, вернусь поститься к себе.

И ушел. Вот в самом деле ушел! Неужели же так просто было повернуть его к добродетели? Но пост предполагает и покаяние, и молитву, а потому на следующее утро спросила она отца Колума, придя на утреннюю службу:

— Граф был вчера?

— Нет.

— Странно… Он намеревался посетить…

— Это он-то? Спаси вас Господь. Он здесь последний раз был только на венчании вашем, госпожа моя.

Должно быть, молился у себя, там, куда ей по наказу его ходу нет. Но взгляд мужа поняла она правильно и, помимо бобов для себя, на стол распорядилась подавать также и рыбу по постным дням, коли в ручье наловят. Не следует, говорила мать-аббатисса Айоны, колеблющихся отпугивать от Господа жесткими ограничениями в еде, воины от соблюдения постной пищи могут быть освобождены. Да, но не следовало отказывать в близости, от которой воины совершенно точно не воздерживаются, если собираешься быть мужу доброй женой — и до принятия Троицына поста уж точно надобно потерпеть, до той недели. И Кэтрин готова была именно что потерпеть, благо, муж не был суров за пологом. И, терпя, позаботиться при том о спасении души супруга. Когда муж пришел и принялся осуществлять, она тоже приняла меры, тихонько шепча слова, как ей казалось, про себя…

Но муж, сколь бы ни был поглощен телодвижениями, внезапно прервался в своем занятии:

— Погоди, что это ты делаешь, Маклин?

Напрасно она почитала себя пользуемой как вещь, он, оказывается, приметлив.

— Молюсь, милорд…

— О чем? Зачем⁈

— О… О здравии вашем и благополучии семейного союза.

Ох, что у него сделалось за лицо! Ни разу Кэтрин не видела в глазах Аргайла такой смены чувств, она и вообще не подозревала, что он способен на какие-то чувства к людям, этот решительный, жесткий, неодолимой силы человек. Но то, что он сказал после, и вовсе ошеломило прямотой:

— Я противен тебе?

— Как я могу такое сказать?

— Как-нибудь и скажи. Бить не буду.

— Не противны, милорд. Иногда то, что вы… делаете, приятно. А остальное… я знаю, почему Господь заповедал женщине терпеть, и смиряюсь, иначе ж не понести. Я хочу быть вам доброй женой.