Она не солгала, сказав, что любит. Это не было жестом благодарности за немыслимое его великодушие — великодушие, не имевшее для Кэт объяснений, кроме того, что Аргайл не хочет позора для себя, если обо всём станет известно. Он и убрал всех, кто мог знать об этом на Кинтайре, именно потому — из нежелания позора. Кэт не ожидала от него ответного признания, да и похоже, что ее слова он принял только как восклицание облегчения — и только. Потому так и ответил. Почти любая женщина, избавленная от позорной пытки и неминуемой гибели, скажет то же самое своему избавителю, если только она не каменная от природы. Вот и он так — кивнул и пошел дальше, решать дела клана и всё то, что она устроила своим легкомыслием. Но в самой Кэт оно ощущалось истинным: да, любила. Такого, какой есть, оборотень он или нет — без разницы. И поэтому именно не хотела больше спрашивать ни о чем — чтобы не пришлось сразу же ненавидеть.

После возвращения в Инверери Кэт первым делом пошла на псарню, где села на пол и обняла Тролля.

Кэт начинала понимать, почему Аргайл любит собак и совсем не любит людей.

Она молчала день, и молчала другой, после того, как муж вернул ее в Инверери. Если заговаривал — отвечала, но почти постоянно молчала сама. Как если бы вернул в Инверери не ее, а восковую куклу, сотворенную фейри — а настоящая женщина навек осталась, как под холмом, где-то в прошлом. «Да, милорд, нет, милорд, благодарю, милорд, извольте, милорд» — и ни слова кроме. Неделю после пленения тот самый милорд не заходил к ней в спальню — и Кэт казалось, что брезгует ею, как брезгует собою теперь и она сама, пока однажды не пришел. И вот тут она испытала настоящую панику, глядя, как он раздевается, расстегивает поясной ремень, скидывает плед, и поняла, что к горлу подкатывает знакомая тошнота. Потому что вместо мужа она видела совершенно других людей и другую сцену — внутренним взором. Эдип выколол себе глаза? О, она его понимала… Если бы это помогало выколоть и воспоминание!

А муж тем временем уже расшнуровал и сорочку, как ни в чем не бывало, сел на постели и так же ровно, как было у него в обычае, сказал:

— Ты перестала называть меня по имени. Что не так?

Что не так… Всё не так, что он спрашивает! И всё уже не может стать, как было, никогда.

— Вы, милорд… Ты в своем праве, конечно… Но я не могу, Рой. Прости.

— Слушай сюда, Маклин. То, что мерзавец извратил, исцелить может только мужчина.

— Разве мерзавец — не мужчина?

— Мерзавец не мужчина, Маклин.

— Я не могу.

— Могу приказать, но не хочу. Подойди ко мне, я тебя не трону. Ложись.

Камин угасал, холодало в спальне. Подошла, села на край постели за полог, чувствуя себя, как и все эти дни, грязной, оскверненной, чужой всему своему непорочному прошлому. Видно, слишком кичилась она, думая о своей добродетели, ежели Господь послал ей такое… Кровать сзади просела: муж перекатился ближе, лапы его сгребли Кэтрин, утянули под меховое покрывало. Рыдала ему в плечо, как ребенок — от ужаса случившегося, от того, что безжалостно всё так и непоправимо, уснула в слезах. А он и впрямь не тронул, но не выпустил из объятий.

Срок прошел, недомогания не пришли.

Она понесла.

Когда поняла, в чем дело, и Сорча подтвердила ей догадку — Кэт второй раз пожалела, что не покончила с собой на Кинтайре. Один раз не получилось, второй раз муж не велел. И что же, как добрая христианка, она обязана и выносить дитя насилия, дитя позора⁈ Невыносимо, бесчестно, бессовестно, несправедливо. А муж молчал. И Кэт не знала, что скрывается в его молчании, какая казнь, какая мука. И говорить надо было самой.

— Рой, нужно что-то делать…

Посмотрел, как не понял. А отвечал так, что звучало оно чудовищно, и не поняла уже она.

— Делать? Ну, делай всё, что бабы на сносях делают обычно. Приданое младенцу вон шей, ты ж умелица, я видел.

— Рой, но это… — она не могла выговорить, глядя ему в глаза. — А если… Но как я могу шить приданое неизвестно кому⁈ Если я не знаю, чьего ребенка ношу? Я не смогу лгать, Рой, я не смогу растить и кормить его. Я могу, — сказала она, холодея от неизбежности этого ужаса, — я могу отправиться обратно, в монастырь Айоны, родить там, а после отослать ребенка на Мэлл… я могу принять постриг, и ты станешь свободен.

— Маклин, — он посмотрел на нее, как ей показалось, с жалостью. — Если я отошлю тебя в монастырь, а твое дитя — Гектору, что он станет думать? И что станут думать люди? Такое всегда становится известно, что ты ни делай… они скажут, что я гневаюсь, ибо ты изменила мне. Но это не так, голубка. Ты мне не изменяла и, Господь свидетель, более всего в эту минуту я далек от гнева. Это мой ребенок, Маклин, и покончим с этим.

Аргайл, Инверери, октябрь 1545

Это для меня слишком, думала Кэт, стоя на коленях в деревенской церквушке Инверери. Скверно сделанный деревянный Христос с сочувствием смотрел на нее с алтаря, но сейчас это Кэт не трогало. За что? — думала Кэт. А, главное, почему? Разве она не была доброй христианкой все время своей небольшой жизни? Где, когда успела она так согрешить, чтоб ее испытывали подобным? Мало было насилия, чудовищного, разрушительного для тела и духа, но материнство от насильника? И пожизненный позор ни в чем не виновному Аргайлу, который взял на свои плечи ее грех? Да, она никому не желала зла. Но нежелание зла не есть непричинение зла, Кэтрин прочувствовала это очень горько и больно. За погубленные ее глупостью жизни несет она теперь епитимию вечным, пожизненным позором — зачатием бастарда.

Скоро Рождество, время, когда весь мир станет радоваться рождению небесного младенца Христа. Все будут праздновать, но только не она.

Ребенок. Она хотела ребенка от Роя, и про этого он почему-то сказал, что его. Она никогда не представляла, что станет матерью — и будет проклинать момент зачатия. Как выносить, как родить, если она уже сейчас полна омерзения и сама к себе, и к плоду?

Священник протянул облатку причастия, и в момент, когда глоток пресуществленной крови Христовой покатился в горло, живот вдруг свело от сильной, почти непереносимой боли, Кэт ощутила, что разом промок подол исподней сорочки, и, глянув вниз, увидала, как ползет близ ее колена на плиты пола кровавое пятно.

Смерть от потери крови прекрасна. Взял Господь то, что дал не по силам. Если бы теперь он взял и ее саму, счастью Кэт не было бы границ. Никогда она так страстно не была благодарна милосердному Иисусу! И никогда более не ощущала себя настолько достойной вечного проклятия — ведь она собственной мыслью, собственным греховным хотением уморила в утробе несчастное дитя…

Но думать об этом не особенно получалось. Алпин Кемпбелл, которому уехавший третьего дня Аргайл велел единственного глаза не спускать с графини, пригнал к церкви полдюжины парней, вместе они соорудили из жердей и пледов для Кэт что-то вроде носилок. Но пока они, очень спеша, несли ее в замок, кровь и не думала кончаться и по-прежнему стремилась к земле. Понимая, что осталось недолго, Кэт еще раз горячо возблагодарила Господа, что уходит после причастия, и ощутила, как летит в небеса — так, лежа, и возносится всем телом, словно на соленой морской волне. Дальше она ничего не помнила, не ощущала, кроме прохлады чистых простыней в собственной спальне, болезненно отзывавшейся на коже, да беготни каких-то людей вокруг. И звуки, и люди вскоре слились для нее в один досадный вялый гул уже невыразительной жизни, гул, к сожалению, мешающий спокойно умереть. Сорча, любимая Сорча не рыдала, нет, только обмывала от крови осторожно, прикладывая вяжущие примочки. Ой, Сорча, зачем, умирать так хорошо… Клочковатая смешная бородка молодого священника из деревни, зачем его притащили сюда, она же исповедалась и причастилась? И лекарка, что здесь делает деревенская повитуха? Всё уже закончилось, совсем, и скоро, слава Богу, закончусь я. И хорошо, только очень, очень, очень холодно… И Рой возьмет себе четвертую жену, как предрекала мерзавка Мораг. Рой…