— Где он, Мораг?

Кэт и сама переняла манеру местных говорить об Аргайле в третьем лице, суеверно не называя всуе по имени.

— Не знаю, миледи, — и смотрит в сторону. И так смотрит в сторону, что очень даже понятно — знает всё и не скажет. Заглянула и в часовню — отец Колум удивился очень, но на всякий случай благословил. Кэт вот прямо ощущала, что без благословения к мужу сегодня лучше не подходить, хотя и ничем не могла того ощущения пояснить. Не было Аргайла ни на конюшне, ни на псарне, ни у сокольничих, и графине наконец надоело смешить слуг, бегающих на посылках. Ежели он дома, то тут, в Ущелье, только два логова, оба запретных: каморка белых собак да спальня его милости. Войти нельзя доброй жене, но можно же подойти, постоять, постучать, послушать. Вдруг сам выйдет за какой надобностью, а там и не увернется.

Спальня госпожи графини располагалась в башне замка, покои его милости вместе с собаками его милости находились над холлом, на втором этаже. Приблизившись к покоям графа, увидала странное — ближнего клансмена на карауле. Граф Аргайл опасается кого-то в собственном доме? Он не желает, чтоб его потревожили на молитве? Да чем он там занят?

Кормак, один из постоянных спутников, как бы не телохранителей мужа, мягко двинулся ей навстречу, едва лишь она ступила к дверям:

— Вам туда не надо идти, госпожа.

Кормак был кряжист и широк в плечах, но явно более готов давать отпор врагу, нежели супруге своего господина. Заспорив с ней, он отвлекся на оклик подошедшей вслед за госпожой Мораг — а Кэтрин только того и надо было. Она оттолкнула Кормака, несмотря на все возражения, и вошла. И поняла, почему в дверях стоял Кормак. А также и — чем именно столь усердно был занят муж и господин, что на дверях ему потребовалась стража.

Действо происходило не на постели, хотя бы на том спасибо, но менее пристойным от того не становилось. Мойра, одна из молоденьких прачек, опираясь на лавку, прилипла торцом к ее мужу, подвывая, закатывая глаза, виляя бедрами. Зад ее алел от следов порки, а господин врезался в нее без всякой бережности, очень жестко. Кемпбелл, услыхав звук отворенной двери, поднял голову, встретился глазами с женой, не прерываясь в движениях. Кэт закрыла рот рукой, чтоб не заорать от злости, от возмущения, от обиды. Сцена была чудовищная, но ни двинуться с места, ни перестать смотреть она не могла, как не могла признаться себе, что темное желание шевельнулось там, внизу живота. Взгляд ее мужа горел белым, в нем мелькнула усмешка, и она поняла, что тут он излился…

Так вот почему он был так деликатен с ней всю неделю. Он вовсе не постился!

Опрометью, повторно сметя с дороги Кормака, леди Кемпбелл вылетела из комнаты, бросилась к себе, заперлась, чтобы рыдать за пологом постели.

Он пришел час спустя, несмотря на то, что дверь была заперта — через ту, что за шпалерой, о том замке Кэт позабыла. Чистая сорочка, заново повязан плед, слава Богу, не смердит ни собственным потом, ни влагой другой женщины.

— Маклин, поговорим.

— Не желаю разговора с вами, милорд. Пойдите прочь!

— Мне показалось или ты недовольна увиденным?

— Вы лгали, милорд, лгали мне про пост и воздержание. Вы грешили не только против Господа в святые дни, но против брачных обетов!

— Что ж мне оставалось делать, если ты уперлась в свое благочестие, как овца в забор загона?

— Я не хочу, чтоб вы пользовали служанок таким образом, мой лорд. Имейте уважение ко мне хотя бы в силу свершившегося между нами таинства брака, если не в силу чувств!

— Если ты хочешь видеть меня в своей постели, а не поверх служанок, не стоит выдерживать пост, Маклин.

— Затем ли вы женились, чтобы жить во грехе? Я знаю, что вы сильный мужчина, что я не нравлюсь вам, в конце концов, и грудь у Мойры втрое больше моей, да, но…

— Маклин, дурочка, — он хохотал так, что слезы брызнули из глаз, утерся рукавом сорочки. — Твои груди как две жемчужины совершеннейшей формы, каждая ложится в мою ладонь, словно голубка в гнездо… лучшего и желать нельзя, и ничего красивей я в жизни не видел, но дело, понимаешь ли, вот в чем. Я отходил Мойру плетью, чтоб разогреть, а после поимел в рот и в задницу.

В рот? В задницу⁈ Помилуй, Бог…

— Ты уверена, что такое тебе по вкусу? Моя жена явно заслуживает лучшего обращения…

— А обычным образом вы не хотите, милорд?

— Я не хочу? — брови его поднялись. — Маклин, ты зовешь меня в постель? А как же твой пост?

Как-то раньше ей не приходило в голову, что в паре не только муж может требовать исполнения супружеского долга.

— Вы уже в постели, милорд, — отвечала Кэт, не отводя взора.

— Вот как… ну, что же! Я готов, леди.

Смеется. Он еще смеется над ней! Нет уж, прачке мужа она ни за что не отдаст. То прачке, то ключнице, то посудомойке — кому угодно, но только не жене, по-настоящему достается великий граф Аргайл… Но, тут же потерявшись, спросила, поняв, что Аргайл вовсе не сердится:

— Что мне делать?

— Что хочешь. Прикоснись ко мне, скажи, что тебе нравится… а что нет. Я выслушаю и сделаю так, как тебе по нраву.

Ларчик, оказывается, открывался просто — достаточно было сказать, достаточно было попросить. Ей досталось в мужья нечто неслыханное — мужчина, который прислушивается.

— Я хочу… Я хочу осмотреть вас, милорд. Нагим.

Сказала и сама ощутила, что краснеет до ушей. Она — и сказала такое мужчине? Да хоть бы и мужу? Муж тем временем встал с постели, отстегнул брошь на груди, повел плечом, складка тартана упала с того могучего плеча, а ширина груди у него — как дубовая резная плита, как гранитный пласт, на котором стоит Ущелье, на такой можно укрыться от любых невзгод.

Велел:

— Раздевай.

Обошла кругом, осмотрела его в одежде. Потом ухватилась, не с первого раза победила тяжелый ремень со спорраном. Дирк он успел подхватить, а тартан и не подумал, сукно стекло с Аргайла точно так же, как в ночь их с Кэтрин свадьбы, и он снова остался в одной сорочке, только сейчас она не отворачивалась, не зажмуривалась, смотрела. Хотела понять, за кого же все-таки вышла замуж.

Наклонилась, стащила с мужа сапоги, скатала с икр чулки, распрямилась. Глянула Аргайлу в лицо… О, совсем другое лицо, чем тогда… В светлых глазах билось веселье, где-то на дне, очень глубоко. Бурый волк чуть-чуть потешался, отдав себя игрушкой в женские руки. Ну что же, продолжим. Потянула за шнурок ворота сорочки, распустила узел, тихонечко рукой провела по могучей шее до груди, где шершавилась темно-рыжая шерсть — а ведь, да, чисто волк, бурый… Взялась за ворот мужниной сорочки и потянула ее вверх, стараясь не смотреть вниз — хотя сама и запросила разрешение, а все же смущалась. И сорочка совлеклась, и Кэт увидела мужа нагим — без одежды Аргайл был хорош не менее, чем в полном облачении вождя. И почему ей в голову не пришло раньше его раздеть? Мощный, могучий и вовсе не старый, нет! И совсем позабыла, что посмотреть-то хотела пресловутую оборотневу мету, но тело мужчины выглядело как чистое творение Господа, и мысли не возникло искать в нем приметы дьявола. А потом она посмотрела вниз, и не смогла удержать взгляд на том, что восставало от ее взгляда, и ткнулась лицом ему в грудь в ослеплении от величия господня творения… и тотчас муж прижал ее к себе так, что хрустнули кости, и притерся бедрами, и тем самым, набухшим, восставшим, и Кэт поняла, что падает.

— Ненадолго же хватило твоей храбрости, Маклин. Погляди еще.

Они лежали, обнаженные, обнявшись.

— Вам это будет приятно, милорд?

— Конечно.

И она снова смотрела.

— Ну, как тебе?

— Как велик… Господь!

— Опять молиться… — он смеялся. — Да что ж такое! А не хочешь ли потрогать все господне величие? Дай руку! Не бойся…

Если вести ладонью по его груди, по мере приближения к паху в ладони Кэт заводилась щекотка — то ли от жесткой волчьей шерсти, то ли от предвкушения того, чего, она предощущала, предстояло коснуться. Сколько времени замужем, а ни разу не тронула. А ведь могла. И твердость, и полнота, и длина непостижимы — как можно вместить это женщине. Это всё ее, ее, а не какой-то там Мойры! Она не отдаст. И по тому, как вздохнул — до стона, и выругался вполголоса, и толкнулся в ладонь — поняла, что и он сам ждал ее, и желал того, что сейчас меж ними случится. Пусть он хотя бы желает ее, пусть не любит, пусть жаждет хотя бы плотски, раз уж по-другому единения с ним ей не достичь.