Лежал, смотрел вверх, в балдахин куда-то, потом, наконец, отворил уста, выцедил:

— А коли так, чтоб в супружеской постели я молитв не слыхал.

— Не словом, но в сердце своем я…

— А уж в сердце… дай срок, и в постели тебе станет не до молитв. А теперь ложись-ка со мной… молча!

— Это ж грех, милорд. Пятница сегодня.

— Все на свете грех, Маклин. Особливо то, что у бабы между ног, пользуемое ко взаимной сладости, да хоть бы и в пятницу. Перед смертью покаюсь.

— Можете не успеть, милорд, — сказала прямо. — Не всякому Господь посылает времечко для покаяния.

— Экая птичка! Клюется! — он ухмыльнулся. — Вот в пост буду каждый божий день каяться и смиряться, уговорились?

Легла с ним, как и сказал, молча, чувствуя себя при том преотвратно, потому что вроде прямо не принуждал, а все равно, ее воли на соитие не было. И счастья ей от того соития не было тоже, хоть не было и совсем противно, в этом не солгала. Всё складывалось как-то неправильно, но в пост, наверное, разрешится. Зря сказал так отец Колум, нужен пост, и именно теперь. Пост — всегда время подумать о себе, о своем месте в мире и семье, принять правильное решение. В пост будет воспрещено сопрягаться, может, тогда они сумеют понять друг друга — когда плоть перестанет искушать Аргайла страстями. Зрелый человек, уж к осени клонится, а совладать с собой не желает. Надо помочь ему.

Служба на Троицу вышла знатная. И месса, и пели хором, кто как мог, зато от души, и всем обитателям Ущелья была отцом Колумом прочтена проповедь и велено было поразмыслить о том, как могут они приблизиться с Господу, в сей день явившему смертным триединство свое. Колин и Джен молились прилежно, как школьники, разучивающие трудный латинский урок, исподволь поглядывая на мачеху, на лице которой, напротив, одухотворение читалось самое искреннее. Кэтрин Кемпбелл словно светилась вся — светом молитвы, светом веры, такого в Ущелье не видали уже давно. Самого Аргайла не видали на службе тоже, он Троицу проводил при королеве-матери в Стерлинге и объявился на другой день после праздника, когда уже у Кэтрин наступил тот самый пост, которым тщилась она обрести понимание в семейной жизни и приблизить себя к мужу.

Так о том мужу и объявила. И прибавила, что дивится: занимая столь высокое положение при дворе и в королевстве, он столь мало внимания уделяет трудам в пользу собственной души. Ведь царствие небесное поважней будет царствия земного…

Аргайл смотрел на нее сверху вниз, сидящую за столиком в холле, и перед ней были разложены кисти, краски, пергамент… рисование шло хорошо, но это единственное, что шло хорошо у Кэт последние дни, после знаменательного визита к собачкам. Стоял и смотрел, заложив руки за спину, со вниманием рассматривая страницу молитвослова, начатого Кэтрин. И потом сказал:

— Так ведь без царствия земного и небесного не будет, Маклин. Много ли проживет человек без хлеба и крова в чаянии благ небесных? Много будет думать о них? А я даю людям труд, хлеб и кров. И тем посильно служу Господу. Иное, видишь ли, не по мне. Начни я только молиться, кто станет защищать мои земли?

— Господь…

— На Бога надейся, а сам не плошай. Это отцово присловье не подводило меня ни разу.

— Так вы же и на Бога не надеетесь, милорд! Коль скоро вы не посещаете дом Господень, не славите его…

— Я славлю его в сердце своем — каждый день — тем, что попросту жив.

— Но это гордыня!

— Это, Маклин, жизнь. Другой не знаю. Был бы Бог проще, я был бы к нему ближе… а эта ваша латынь, пост, мессы… на кой это всё доброму христианину? Не понимаю.

— Как же этого не понять, милорд?

— Маклин, наше дело земное. Говорить со мной о церкви не думай, на то проповедники есть. А я уж буду поститься на свой манер.

Когда-нибудь… о, она сделает так, она добьется, что когда-нибудь он назовет ее по имени. Она постарается.

— Мир состоит не из одних господних ангелов, Маклин. Нечего и соблазнять меня в Его воинство, мне своего хватает.

— Да как же можете вы…

— Могу. И тебе советую. Живи на земле, не в небе. Коли и впрямь, как сказала, желаешь быть доброй женой.

Это укол был болезненный, ибо покушающийся на ту цель, которую она сама для себя считала истинной, неложной. Но вправду ли такой и была? Усмешка, слышимая в голосе мужа на тех словах, задела Кэт за живое.

— Вам есть в чем меня упрекнуть, милорд⁈

— Боже упаси. Ты хорошая девочка, — с непередаваемой, уже открытой усмешкой, — да только прав был Гектор Мор: немного слишком ученая. Жаль, я не понял вовремя его слов… драл бы, не миндальничал, с первого дня!

Шел пятый день ее поста, надо было выдержать еще два, было душно, уже на Ущелье навалились сумерки, и Кэт почему-то не находила себе места от беспокойства. Ей всё казалось неправильным: и то, что они вовсе перестали разговаривать, и то, что почти не виделись — с ее постом муж свободно находил себе любые дела вне дома, позволяющие ему не ночевать под собственным кровом, и то, что, ночуя у себя, он ночевал действительно у себя — то есть, в спальне, куда именно ей хода не было. Да, даже и пост казался неправильным. Пост вместо обычного успокоения чувств на сей раз только искушал ее мыслями об истинном таинстве брака, которого она недополучала. Да еще и ближняя женщина задавала графине вопросы, от которых хотелось отмахнуться, как от мясных мух — но не удавалось:

— Что это господин граф всё не заходит к вам уж который день?

Нет такого господского дома, в котором можно было бы утаить от слуг, кто к кому не заходит по ночам.

— Ах, отстань, Сорча. Значит, его милость нашел себе иное развлечение — в квартальный-то пост! Собак своих по ночам гоняет в горах, не иначе…

— Да как бы и впрямь не нашел, леди. Да не одних собак. Негоже отказывать мужу от тела, да еще такому суровому.

Кэт дивилась себе, но с каждым днем поста росли ее гневливость и раздражительность. Нет, она не хотела именно, чтоб он спал с ней, отнюдь. Но своим присутствием по ночам он ее успокаивал — как успокаивает большая собака, лежащая в ногах постели. Рядом с Аргайлом она не боялась ничего, как если бы он распространял на нее часть своей уверенности, своей непоколебимости в мирских штормах — ровно с той ночи, как вызволил ее от белых собак. Ну и пусть, сердито думала Кэт, в одиночку зарываясь под покрывало: я не отказываю, он сам уже не приходит, сам! Даже и эта мужнина деликатность была ей почему-то в тягость сейчас. И тяжеловесная неколебимость мужа в убеждениях ее раздражала — вот ведь человек, не желающий прислушаться к голосу разума, желающий жить только низменными страстями! Ну и пусть делит свой досуг, с кем пожелает! Но вслух сказала другое:

— Нет, он постится, он мне обещал!

Потому что нельзя же не верить слову великого графа Аргайла.

А на шестой день беспокойство, в котором не хотела сознаться и сама себе, стало и вовсе нестерпимым. Раздражение можно было обуздать только одним, молитвой. Однако не молилось никак. Кэт сидела за шитьем, размышляя о том, что пост, на который она так надеялась, как на время просветления, напротив, устроил всё меж ними с мужем неладно. Молитва на ум не шла, шло другое. Господь на Троицу дал апостолам своим знание всех языков земных, а она и одним-то шотландским не может договориться с мужчиной, с которым ей жить и рожать детей, коли даст Господь. Что ж за наказание-то такое! Если уж апостолы крестили, вразумив неверных языком, то она чем хуже? И Кэтрин решилась на штурм самого Аргайла. Надо пойти вот прямо сейчас и поговорить с ним снова. Воткнула иголку в туго натянутую канву прямо в глаз апостолу Андрею и того не заметила, встала да вышла вон.

В холле графа не оказалось, мастер Роберт сообщил, что его милость не выезжал, где же он? И тут попалась по дороге и Мораг, вечно знающая, что и где происходит в Ущелье.