— Ты хочешь меня просто потому, что это чужое, мастер Аргайл, — сказала, удивляясь сама себе, удивляясь ровности и ясности своего духа. — Просто потому что алчешь взять вещь своего отца… Ты так плащ его примерял, наверное, или сапоги, пока мать была жива, верно? Маленьким совсем? А теперь хочешь примерить его женщину… одну вон примерял уже, видела.

Щеки так и вспыхнули у него, но возразить не дала, продолжила:

— Арчибальд Кемпбелл, ты вырос, тебе нет нужды соперничать с отцом, доказывать, что ты — взрослый, что ты — мужчина…

Так и вскинулся:

— Почему думаешь, что соперничаю⁈

— А что мне иное думать? Ты, Арчи, мне самого верного не сказал ни сейчас, ни раньше…

— Чего верного, Кэт?

— Ты говорил, как ты хорош с девицами, как они тебя любят, говорил, как я красива, и как хочешь меня — много раз говорил тоже.

— Чего же тебе еще?

— Ты не сказал, что любишь меня.

— Я не знаю, что такое любить, леди Кэт, — молвил почти совсем без голоса, — у меня не было… любить. Это священники знают про любовь да менестрели. А я — воин. Да и нужны ли тебе слова?

— Слова не нужны, мастер Аргайл. Но ты только хочешь меня, ты не любишь меня. Ты, и правда, не знаешь, что это. А я жена твоего отца, и слово ему давала перед Богом и перед людьми. И того слова держусь.

— Дура ты, Кэт! Или ты думаешь, пока из себя честную строишь — он блюдет себя в столице? Они их на попойках по кругу пускают, придворных-то шлюх, пока ты тут нос дерешь передо мной! Да им бабы — мусор…

— А тебе, значит, нет? Тебе имя твоего отца, честь его — не мусор, Арчибальд Кемпбелл⁈

Это был сильный вопрос, она знала — честь отца или его, Арчи, любовь. Знала, про честь рода Арчи Кемпбелл очень хорошо понимает.

И добила — и пока говорила, поняла, что — истинно так и есть, и лучше не скажешь:

— Не то важно, что делает он. Важно, что делаю я. А ему — это уж как Господь подскажет и совесть рассудит, а я не судья.

Смотреть в побелевшее лицо Арчи больно было всё равно, хоть и права. И Бог знает, до чего договорились бы, но тут их прервали.

Шпалера на втором входе в спальню графини Аргайл слетела с потайной двери на сторону, дверь распахнулась разве что не с ноги. С кривой усмешкой в спальню вплыла золовка, змеиная головка. А в дверном проеме, едва помещаясь в него по ширине плеч, привалясь к притолоке плечом, стоял так вовремя вернувшийся домой граф Аргайл и молча глядел на них. Опять молча. Как всегда, молча. Убивает он, наверное, тоже молча, думала Кэт, у которой натурально отнялся язык — она хорошо понимала всю непоправимость случившегося: глухая ночь, в одной сорочке, в отсутствие супруга — и не просто мужчина, а взрослый пасынок в супружеской спальне. Муж ведь в полном праве убить ее на месте. И сына тоже. Но надеялась, что Рой позволит ей хотя бы помолиться и исповедаться прежде справедливой расправы.

А Рой всё молчал.

Графиня Сазерленд произнесла победно одно только слово:

— Вот!

Лицо ее, и без того не слишком миловидное, шло пятнами праведного гнева. Граф Аргайл отодвинул сестру плечом и вошел. У Кэт потемнело в глазах, но и Арчи, все еще на коленях стоящий, наконец выпустил ее руки.

Снова повисло тяжелое, очень тяжелое молчание.

И один Арчибальд Кемпбелл спросил другого:

— Что ты делаешь в спальне моей женщины, сын?

Сейчас он его убьет, думала Кэт в ужасе, сейчас он убьет его, и как я с этим потом буду жить? И, главное — как с этим будет жить он?

Молодой волк вскинул на матерого такие же светлые, жуткие, ледяные глаза:

— Беседую, — отвечал дерзко, — с леди мачехой о любви… к тебе, отец.

— До чего же договорились?

Сын молчал и смотрел на отца. А потом встал с колен, выпрямился напротив отца, выше, чем отец — почти такой же, как отец, но двадцатью годами моложе. Боже, ну почему, думала Кэт, плохо разбирая происходящее от того, что кровь кинулась ко лбу, пала на глаза, ну почему у Роя такое лицо, что по нему никогда ничего не понять⁈ Что за звери они, Кемпбеллы, почему они делят ее, живого человека, женщину, как кусок мяса, рвут меж собой на части и поделить не могут? Что им надо? Почему не могут жить, как люди⁈

— Арчибальд… — произнес Аргайл.

И так произнес одно это слово, что леди Кэтрин Кемпбелл, супруга великого и могучего графа Аргайла, верховного судьи Шотландии, тотчас потеряла сознание.

Оно, сознание, вернулось какое-то время спустя, судя по свету в окне — к раннему утру следующего дня. Пришла в себя, поняла, что вчерашнее не сон, и по-детски захотела уснуть, спрятаться во сне снова. Но не дали. Влажная тряпка, смердящая чем-то пахучим, противным, сползла со лба, и чужие руки, не руки Сорчи, убрали ее от Кэт, и услыхала она, как кто-то кому-то передал, что леди очнулась, кто-то куда-то выбежал прочь из покоев. По звуку шагов поняла, что вошел сам, пошевелилась, потянулась к нему, но сказал только:

— Поднимайся, Маклин. Будет суд.

— Рой, я не…

— Потом.

Печаль? Ей показалось, что в голосе Роя — печаль, а не гнев. И скрытая злость. Но почему ей кажется, что они обращены не к ней? И, правду сказать, почему-то Кэт за себя не боялась. Если Рой убьет ее — ну, он в своем праве, так тому и быть. Всё, что было у них, было хорошо, жаль, что так мало судьбой отмеряно. Но больно было за Арчи. Несмотря на все бахвальство его, понимала Кэт, что уж этого — двойного обмана доверия — отец ему не спустит никак. И нет дела, что и сам Аргайл вовремя не отправил Арчи прочь, когда можно было еще избежать… В думах таких добрела в холл, куда и было велено, огляделась. И с изумлением не нашла в холле Арчибальда-младшего, но увидала стоящей перед Аргайлом, расположившимся в кресле на помосте, женщину.

Мораг Льялл. Его волчицу.

Сорча, досель сидевшая у стены на лавке, завидев Кэт, кинулась к ней, подхватила под руку, с беспокойством заглядывая в лицо. Золовки также, как пасынка, нигде не было видно. Аргайл жестом велел приставить табурет к его креслу — а сам не отрывал взгляда от Мораг — а после вести графиню к нему. Холл был полон челяди, как показалось Кэт — не меньше двух дюжин клансменов, и стража, и мастер Роберт, и отец Колум здесь. Кэтрин дошла как не на своих ногах, села, а потом ее как повело от слабости… А Рой похлопал по колену — приглашающе, и она ткнулась ему в бедро, прислонясь головой, как ребенок к отцовскому плечу. Аргайл положил руку ей на макушку, и у Кэт внезапно потекли слезы. Безразлично было уже — когда и как убьет, но прощальная эта ласка пронизывала до чего-то нежного и больного, до самого дна души.

И тут Аргайл сказал, не глядя на жену, глядя по-прежнему на ключницу:

— Вот при ней… При ней и при всех расскажи, Мораг, зачем ты сделала это.

Мораг молчала.

Аргайл охватил орлиным взором зал:

— Клан Кемпбелл! Я, Аргайл, верховный судья Шотландии, обвиняю эту женщину в обмане моего доверия. Мораг Льялл, ты пыталась оклеветать мою жену перед людьми и перед моей сестрой, леди Сазерленд. Ты сперва неразумно, а затем бесчестно распорядилась вверенными тебе ключами — в том числе, от покоев графини, чем мог быть нанесен мне, твоему лорду и господину, непоправимый ущерб, а леди могла погибнуть, разорванная собаками. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Говори кратко.

Тут Мораг, стоявшая недвижно, завернувшись в плед, подобно изваянию скорби и мести, заговорила, и Кэт поразилась — в который раз — и ее красоте, и ее бесстрашной прямоте.

— Только то я могу сказать, Аргайл, что ущерб был нанесен тебе не мною, а тобой самим — когда ты женился на безродной девке с Запада…

И взор, полный такой ярой ненависти, вонзился в Кэт, минуя Аргайла, что графиня отшатнулась, как от удара ножом. Но взгляд — не нож, достал её все равно. Кэт смотрела, смотрела, смотрела снова… И одно к одному складывалось в ее памяти, всплывая: и мнимая простота Мораг, то, как она позволила ей пойти к собакам, несмотря на прямой запрет графа, и ее уговоры уступить Арчи, и… Вот откуда был ключ у пасынка, потому Мораг и не было на празднике ночью, что она уже шмыгнула доносить золовке! Она и дала-то Арчи, небось, со злости на то, что не может заполучить снова старшего Кемпбелла. Какая гадюка, думала Кэтрин, и как рядом была…