— Вот тебе второй урок — посмотри им в глаза.

Вот тут Кэт, признаться, содрогнулась. Она уже как-то смотрела в глаза Фрейе — в полночь, до сей поры оно вспоминалось с холодом по хребту. Но в полночь и без хозяина — немного не то, что на рассвете с хозяином, так ведь? Сама его о собаках спросила — выдюживай теперь. Голос Роя нарушил ее колебания:

— Фрейя может кинуться, она тоже… Сука она, ей твой запах не слишком мил. Смотри на Тролля. Его зови.

— Тролль! Троллик! Троллечка!

Тролль с недоумением переводил акулье рыло с хозяина на сюсюкающую женщину хозяина, туда и обратно, и снова туда. Муж и господин с огромным усилием держал лицо.

— На, — протянул Кэтрин лакомство, — дай ему… Тролль, бери, можно. Своя.

Розовый собачий язык — не черный — свалил к кобелю в пасть с ее ладони кусочек вяленого мяса. Своя. Аргайл сказал — своя! Пусть хотя бы только для пса, но… А Тролль сожрал данное, рыло свое к Кэт обернул и маленькими красными глазками стал в лицо заглядывать: дай, мол, еще, жалко, что ли, тебе? Что так мало-то? И тихо, тоненько, жалостливо стал выскуливать мзду… ажно с присвистом.

— Ладно прибедняться-то, как нищий у дороги… Подойди ближе, протяни руку, Маклин. Пусть запах запомнят и привыкнут.

Но шаг — и Фрейя недружелюбно сдала нешуточной кормою назад, но Кэт, молясь про себя и воззвав к Богоматери, протянула руку, была обтыкана в нее собачьим мокрым носом, а после потянулась Троллю и за ухо…

— Сдался, кобелина, — резюмировал Аргайл, — продал вчистую хозяина…

Но улыбка его — куда мягче обыкновенной скептической ухмылки — говорила о другом: такое лицо бывает у человека, знакомящего двух своих старых друзей. Но прежде чем Кэт успела умилиться принявшему ее Троллю, пара учуяла что-то: мгновенная стойка, насторожившиеся уши, и тут же — нырок в мокрую траву, только каменные мускулы и перелились под лоснящейся белой шкурой. При ближайшем рассмотрении стало понятно, что собаки не целиком белые — на подгрудке у той и другого была россыпь мелких пятен, как пятна на солнце, но кто его видал, тот подгрудок, особливо вблизи. Пытаясь увидать собак в тумане, стекающем по склону холма, Кэт видела только, как шебуршится кое-где трава да слышала их редкие переговоры: глуховатый басок Тролля и повыше — потявкивание Фрейи. Шуму не поднимали, не лаяли. Играли в тумане, ныряя, высовываясь, прячась снова, валяясь в мокрой траве в полном наслаждении, животы показывая беззащитно и лапами подергивая, как игручие котята…

Рука Аргайла легла на плечо озябшей Кэт, утянула ее к мужу на грудь, под плед.

— Ну, — сказал, — миляги же… А ты — крестом в них тыкать.

Но что-то насторожило Кэт самой легкой иронией в голосе Роя.

Третий урок состоялся еще через пару дней. А перед ним графиня Аргайл с изрядным недоумением глядела на низкорослую лошадку с женским седлом, подведенную ей в поводу. Мохноногий горский пони — это прекрасно, но…

— Зачем⁈

— А ты собираешься со мной пешком на охоту идти? Не сказал бы, что тебе в дамских тряпках будет просто это сделать.

— Но как?

Тут уже Аргайл вздохнул. Десяток клансменов — все взрослые бойцы — окружали его, почтительно ожидая, пешие, вполне снаряженные для вылазки в горы. Они не Кэт, им длинные юбки по скалам и буреломам скакать не мешают, вон сверкают коленками на загляденье девицам Ущелья.

— В седле сидела когда? — и по молчанию всё прочел, и снова вздохнул.

Кэт, конечно, доводилось сидеть в седле дома, но в монастыре забав вроде охоты и верховых скачек не водилось, о чем честно и сказала. Свернуть жене шею через падение с лошади, видимо, не входило в планы Аргайла. Лошадку расседлали, вернули под мужское седло, и Бурый волк, терпеливец, отправился сей день на охоту с женой под мышкой. А белые собаки, которых он таким образом прогуливал, бежали у стремени рядом. Пони был молодец, находил дорогу там, где и человек заплутал бы, но как только Кэт немного угрелась у мужа в объятиях, Фрейя приостановилась, сделала стойку, а после молча рванула вперед.

— Началось, — пояснил Аргайл.

Что и как именно началось, Кэтрин увидать не успела. Но из пролеска прямо перед ними уже катился на Аргайла и его людей кипящий ком, состоящий из тел Тролля, Фрейи и дикой свиньи. Пока Кемпбеллы только приближались, собаки уже вскрыли кабанье логово. Думая, что муж сейчас сойдет с седла и добьет зверя сам, Кэт подивилась, что этого не случилось вовсе: Аргайл в седле, придерживая ее рукой, только освободил от поводьев правую и взялся за дирк. Но не шелохнулся, глядя, как псы добивают свинью и вгрызаются той в горло. Тролль еще жрал ее за брюхо, когда Фрейя метнулась в кусты и вернулась оттуда с придавленным полосатеньким поросенком в пасти… И, глядя на них, убивавших с великим наслаждением и с не меньшим наслаждением терзающих добычу, с легкостью клоками вырывающих из свиной туши упругую плоть, замаранных кровью, грязью, испачканных травяной зеленью по белой шерсти, Кэт ощутила немалую дурноту и сама собой поползла на сторону с седла…

Аргайл, глядевший на собачий пир, споро подхватил, вгляделся в чело богоданной супруги — Кэт была вся белая и не дышала.

— Так, Маклин, с тебя на сегодня хватит.

Отправил обратно за пояс ненужный более дирк. И снова с поясной фляги снял крышку, дал глотнуть. Видать, виски у него считалось панацеей от всего, связанного с белыми собаками. Поперхнулась, но глоток осилила, а больше и не предлагали.

— Что с тобой?

— Охота… не люблю.

— Крови боишься?

— Да, наверное… не знаю.

Убийство детенышей всегда вызывало у Кэт темень в глазах, даже если то были детеныши опаснейшего животного. Но дети всё равно. Самку не было жаль, самку она уважала — и сама бы легла за свое дитя, не раздумывая.

— Уверена, что тебе нужно дальше?

Поняла прекрасно, что спрашивает не про охоту, а про собачий выпас. Показал вот, что они в самом деле могут — не юнцов гарнизонных на травке, играя, валять. Два лютых клинка со своей волей, властью и мощью — вот что такое были собаки Аргайла. Два лютых, острейших и неуправляемых без хозяина клинка, не для женских рук. Кэт помолчала, собираясь с духом:

— Нет. Дальше не нужно. Достаточно и того, что они меня при случае не сожрут.

Но тайную мысль Кэт вынесла из этих дней приручения еще одну, куда более горькую, но Рою о том не сказала.

Собаки нужны были Аргайлу, чтоб кого-то любить. С людьми ему это не удавалось.

Не удавалось с любовью или того сам не желал, закрытый, как сундук с сокровищами, на крышке которого две белые собаки сидят, Кэт еще не понимала — все же не понимала — но и на то, что с кем-то, кроме нее, ему удается, жаловаться не приходилось. Мораг не таскала больше сплетен о прачках, не касалась мужнина белья, ни чистого, ни грязного, но как-то Кэт довелось застать ее, горячо говорящей что-то Аргайлу… который молча шевельнул рукой, сдвигая ее со своего пути, да и пошел дальше. Как докучную суку отстранил, требующую подачки. Кэт задумалась, о чем та могла его просить, но поняла, но не очень-то хочет знать.

Сорча ворчала. Сорча считала, что ежели господин граф, зараза бережливая, сам не видит негодности этой женщины, так графине надо проявить свои права, свою власть, да и выкинуть поганку из Ущелья. Кэт терпела ее трескотню, а сама думала, что проявить власть над Аргайлом в его доме — не тут-то было. Кради ключница, к примеру — то иное, была бы причина, а пока она полезна, граф не станет ничего менять. Ему удобно — она навсегда запомнила тот ответ. Но можно же спросить и не у него.

— Мастер Роберт, почему Мораг до сей поры живет здесь?

Управляющий, казалось, не понял:

— А что не так, ваша милость? Нерадива она к вам?

— Да нет, я хочу знать, кто она, что в ней такое.

И только сказав это, Кэтрин отчетливо поняла, как уже утомила ее очень красивая и прямодушная Мораг Льялл, имеющая в своих руках ключи всех кладовых и нити всех сплетен Ущелья.