Элизабет Гордон, графиня Сазерленд, шпыняла слуг и племянников с племянницей заодно, Джен пряталась от нее за юбками Кэтрин, чем бесила тетку безгранично. Колин ходил багровый до корней волос от ее придирок — не так встал, не то сказал, не сюда плюнул. Единственный, кому ее замечания не доставляли никаких хлопот, был Арчи. Мастер Арчи отвечал ей «тетенька Бесс, дорогулечка, ваш покорный слуга!» таким сиропным голосом на любое ее высказывание, что графиня Сазерленд пасовала перед этакой непробиваемостью. Арчи искусно тупил, сыпал двусмыслицами, на которые был великий мастак, играл в простачка — и между делом выдергивал Колина из лап тетки, уводя его с собой, пока гарпия, лишенная добычи, еще щелкала вдогон клювом.

О нет, золовка с Кэт не ссорилась, не ругалась вовсе. Но худой мир нарочитой любезности становилось выдерживать все трудней и трудней, Кэт очень ждала мужа обратно. Пусть бы на Лугнасад!

На Лугнасад и чернику для пирогов собирали, и хлебную мессу служили, и лепешки ячменные пекли, чтоб с баклагой эля отнести в лес к раскидистой старой сосне, почитаемой священной еще в давние времена. Снопы с полей вязали в фигуру человека, обозначая доброе божество урожая, увенчивая короной из колосьев, оплетая лентами. Поминки по окончанию лета удались. Пели, жгли костры, пили. Волынки рвали сердце весельем своим, так приближенным к печали. Было светло и горько, и пары сговаривались на Лугнасад о свадьбах по осени, о браках по обычаю. Кэт набегалась с ребятней Ущелья, измазанной в чернике по самые уши, напелась, разделила, как хозяйка, черничный пирог и ячменный каравай между челядью замка так, чтобы всем досталось по кусочку — на щедрый год. Золовка Элизабет, спаси ее Господи, добрую женщину, затворилась у себя сразу после ужина, брюзжа, что доброй католичке это языческое веселье — грех, да и только.

Снизу холма на замок уже наползали сумерки. Книзу холма сбредались тихо воркующие, смеющиеся парочки. Мелодия, которую тянули волынки, была стара как мир, как сам этот праздник, куда более древний, чем учение Христа…

Кэт и сама не поняла, как в толпе перед ней, среди своих и чужих детей присевшей передохнуть, возник мастер Аргайл собственной персоной, как будто избегавший ее последние дни, а сегодня — вождь и распорядитель праздника. Кэт поневоле залюбовалась: и улыбкой его, и кудрями, стянутыми на затылке в хвост, и лихо заломленным на ухо боннетом, и даже капельками пота на верхней губе — танцевал сегодня до упаду…

И, словно почуяв это, Арчи протянул к ней руку, попросил вполголоса:

— Кэт, потанцуй со мной. Понимаю, не дашь… больше ничего, но потанцуй хотя бы!

— Графине Аргайл, доброй католичке, не к лицу…

Но тут же он перебил, улыбнувшись чисто и без подвоха, не как обычно:

— Ну что ты как тетка Бесс! В ее лета, да с ее личиком — я еще понимаю… Но ты-то! Потанцуем. Всего разок. Один только танец, леди Кэт! Право, от тебя не убудет, а люди порадуются.

Это было неверное решение. Это, конечно, было очень-очень неверное решение, но Арчи ее подловил, сказал это при своих. И Колин, и Джен смотрели на нее с надеждой, и лица их отражали неколебимую уверенность в ее согласии — ничего же такого нет, все совершенно по-семейному, все естественно, и нет ничего греховного в том, чтоб танцевать с Арчи. Джен даже в ладоши захлопала, восхищаясь идеей брата. Графиня Аргайл воровато оглянулась — нет, Мораг не видит. Не хватало только, чтоб ключница и о ней слухи до Сазерлендши тащила. А он, Арчи, все протягивал ей руку и улыбался. Один танец. Ведь и правда, что тут такого…

А такое стало понятно сразу же. Или это беспощадные кельтские боги плодородия утащили в морок, несмотря на шейный крест?

Ведь они с мастером Аргайлом не касались друг друга почти никогда — и при уроках метанья ножа тоже. Он там показывал, она повторяла, но даже и рук не соединяли на клинке: он подает за лезвие, она берет за рукоять. Не было соединения рук, и тут не хватал тоже, но легчайше касался кончиков пальцев, проводя ее в поворот вокруг себя. И это всё. Хоть дюйм пустоты — но было меж них весь танец, но большего ощущения жара от мужского тела, такого близкого и далекого одновременно, Кэт не испытывала ни разу. И было в этом, на ее взгляд, непристойности больше, чем если бы грубо обжимал на глазах у всех. И сразу вспомнила, как ритмично, сильно, жестко, ошеломительно красиво двигался в иной паре, входя в женщину, и поневоле ощутила себя ею… Потому к последней ноте волынки и фиддла лицо залила кровь, разгоряченная его неприкрытым желанием, соблазном и явным — для нее явным — приглашением продолжить, соприкоснувшись, воплотить всё то, на что намекал. Ай, молодца… Танец ему был нужен только за тем, чтобы ничего не говорить — и никак не обнаружить себя на глазах у всех.

Отговорилась усталостью, жарой, заболевшей головой, под понимающим взглядом Арчи поскорей увела Джен укладывать спать, а после и сама удалилась в спальню. Сорча прибежала раздевать и мыть, но Кэт допустила только в сорочку переодеть себя — так неистово тело желало иных прикосновений — а потом велела ей уходить. Раздражало сейчас своим присутствием всякое женское существо, и жестоко жалела она, что не нашлась, как отказать Арчи, не оскорбляя. Легла и дверь заперла самолично — гостей ждать не приходится, Рой еще не вернулся.

Ночь Лугнасада полнилась парочками, искавшими укромный уголок, и далеко после полуночи смешки и бормотания все еще доносились со двора. Кэт не спалось. Смотрела на образ в углу, думала, скоро ли Рой вернется, загадывала, когда же, когда… И так почти задремала…

Щелчок в замке. Медленно и тихо приотворилась дверь в спальню.

На пороге стоял он самый, капитан ее охраны.

— Какая ночь сегодня… — сказал, как пьяный. — Поговорим?

Даже и манера на слова чисто отцова.

И Кэт по-настоящему стало страшно — одна, в одной сорочке и на постели. И спросила, как есть:

— Ты, Арчи, пьян?

— Тобою, голубка, пьян… не гони, выслушай хотя бы. Слово даю, не возьму силком…

Повернулся и запер дверь. Ключ! У него был ключ! Откуда и от кого⁈ Вот тут уже Кэт охватила настоящая паника. Ни кочерги, ни ножа под рукой, да и что, она резать его станет, его, который на голову выше, раза в два тяжелей и с тем ножом управляется, как Господь Бог с грешниками?

Подскочила с постели: за шпалерой-то еще один выход, если он о нем не подумал, так, может, получится сбежать… Не тут-то было. Одним прыжком кинулся — в ноги, и сам на колени встал, лицом зарывшись в сорочку, обняв колени мачехи. Кэт едва не повело в обморок, когда поняла она, к чему он припал губами, какой аромат от нее ловит, что сейчас будет, промедли она хоть минуту…

И от страха пришла в себя, голова прояснилась. Ни о ресницах, ни об улыбке, ни о капельках пота на верхней губе мастера Аргайла речи больше не было — недосуг. Как будто протрезвела от долгого морока, страшно и внезапно.

А вот пасынок — отнюдь нет.

— Как ты пахнешь, Кэт, с ума сойти…

Угадала. Чертово волчье отродье, всё в порядке у него с чутьем. Щеки Кэт залила кровь, но на сей раз от злости. Взяла его голову за уши, оторвала от себя, оттолкнула от низа живота, сказала медленно и раздельно:

— Немедленно. Отпустил. Меня. Открыл дверь.

И руки Арчи послушно разжались, а она без сил тут же плюхнулась на кровать обратно. Но мастер Аргайл снова по-звериному приник к ее ногам, ухватил обе руки отчаянно, как падающий в пропасть. Лицо было подернуто туманом страсти, а глаза — мертвые почти, безнадежные.

— Ты пьян?

— Говорю же — нет… Кэт, выслушай меня. Не могу без тебя, Кэт. Места не нахожу, белый свет не мил. Никогда еще со мной не случалось такой лютой хвори по бабе. С другими пробовал — не забыть! Девок заваливал, правда, и многих, и сладко было, но такой, как ты, не нашел. И свет мой, сердце мое — и мачеха, да что ж такое! — он не то вздохнул, не то всхлипнул. — Посмотри на меня, Кэт… просто посмотри! Что тебе будет от взгляда! Неужели не нравлюсь?