— Нет, Рой… Не думаю. Но они — не знаю, как сказать — они как часть тебя, вот. Твои все части изучила я довольно…

— Довольно, но хорошо ли? — в голосе клокотал смех. — Не грех продолжить обучение и глубже, и тщательнее, жена… И я твои изучил, но всё стараюсь же!

Но не дала сбить себя с толку:

— А их, собак, я совсем не знаю.

— А надо ли тебе знать?

Кэт лежала, прижавшись к мужу, уютно устроившись головой к нему на плечо, на лежбище, образованном испещренным старыми шрамами боком и могучей рукой — немного жестко, но очень спокойно. И тут, при вопросе, Аргайл повернул голову, взглянул на нее прямо.

Прямых взглядов больше не тушевалась — скрывать было нечего, бояться вроде бы тоже, да и от девичьего смущения осталось мало что…

Пояснила совершенно искренне:

— Я хочу понять тебя через них. Понять, какой ты. Я не причиню им зла…

Тут уже обе руки Аргайла сгребли ее в охапку, а муж и господин ржал как лютый конь, а не волк. Просмеявшись, пояснил:

— Ты? Зла⁈ Девонька, Тролль и Фрейя изрядно зла сами причинят кому угодно, только попроси… или не удержи. Потешная ты, Маклин. Ни одна моя женщина не хотела близко знакомиться с моими собачками. Надо же… И что ты хочешь узнать через них обо мне?

Хороший вопрос. Заготовленного ответа не было, как негоже было отвечать и правду — всё.

— Я хочу узнать, Рой, почему ты с ними ласковей, чем с людьми… чем с детьми своими.

Мигом вернул свое обычное непроницаемое для взгляда чело, но теперь-то она знала, что где-то там внутри не вполне волк, а местами так даже и человек. И человек с ответом не замедлил:

— Потому что люди — не звери, звери не предают. Звери не убивают из прихоти, без нужды. Зверь не пытает добычу, зверь не болтает попусту. Зверь лесной чище человека под солнцем…

— А дети?

— А детей ласкать — матери нужны. У моих вон — уже третья, и ты с этим неплохо справляешься, даже паршивцу Арчи старалась прощение выторговать… Если я стану ласкать детей, любой мой враг поймет, что они мне ценны, дороги, любой постарается их убить.

— Но дороги ведь?

— Дороги, ясное дело. Кормил-одевал столько лет…

Кэт потянула на себя покрывало, внезапно замерзнув, хотя лежала, по-прежнему прижавшись к мужу:

— Вот поэтому я и хочу пойти к собакам. Там у тебя совсем другое лицо…

Смотрела в балдахин от деликатности, задев чувствительный вопрос, и потому не заметила острого, быстрого взора Аргайла — как если бы застала его за чем-то очень интимным и оттого постыдным.

— Хорошо, — сказал наконец после долгого молчания, — собак покажу. Но шалить с ними не думай, не ягнята…

Мог бы не предупреждать — помнилось и так очень отчетливо.

На другое утро, как отец приставил его к мачехе, Арчи и сам вразвалочку подошел к ней в тихий после обеда час:

— Леди Кэт… Ты учиться хотела. Не передумала?

— Чему? — стол с красками и перьями был возвращен в холл, Кэт с трудом оторвалась от любимого дела, непонимающе взглянула на пасынка.

— Да чему хочешь! — огорошил ее со своей паскудной, как бы намекающей улыбочкой. — Ладно-ладно! Я про ножи. Не передумала, говорю? Иль пошутила?

— А. Нет, Арчи, не передумала. И не пошутила. Что делать-то?

— Да оденься во что попроще, ну и пойдем.

— Куда?

— На двор. Жара нынче. А то лучше на взгорок, там хоть ветерок есть…

Кэт как представила себя на взгорке за пределами замка, да вблизи леска, да в компании горячего мастера Аргайла…

— Сорча! Ты идешь со мной!

Соболиная бровь Арчи Кемпбелла выгнулась, в светлых глазах вскипело веселье. Чуть наклонясь с высоты своего роста, шепнул:

— Если что, служанка мне помехой не станет…

И, предупредив гневный вопль мачехи:

— А ты ведь боишься. Не бойся, леди Кэт. Силком брать не стану, хоть и хочу.

— Отца опасаешься?

— Нет. Ты, смотрю, не такая, чтоб понравилось, ежели силком.

Утешение слабое.

— Йан!!

Арчи уже заржал в голос и сквозь слезы от смеха махнул рукой, согласно подзывая неизменного караульного Кэтрин, которому был теперь и начальник отцовой волей, да с ним еще одного. Гулять так гулять!

Вышли на взгорок, Арчи выбрал позицию, велел тащить ему чурбан. Какой-какой, высокий! Говорить мастер Аргайл был не горазд, но был не дурак, ораторский стиль предпочитал «понятно — и ладно». Прошелся взад-вперед и приступил к преподаванию:

— Я знаю два способа: когда вертится и когда не вертится…

— Что вертится?

— Нож! — с улыбочкой своей значимой. — А ты думала, леди Кэт, я про что иное толкую?

Сорча зашипела, но он не обратил никакого внимания.

— Так вот. Главное, верно выбрать — ну, чтоб удобно было тебе… в руке. Чтоб в ножнах сидел хорошо. Чтоб прямой был, в меру толстый и гладкий, нигде никаких перекосов и щербин… Тогда войдет по самое не балуйся, куда ты захочешь. Куда ты хочешь, чтоб вошел, леди Кэт?

Ни сказал ни слова неприличия, а щеки Кэт заливал румянец стыда. Ох, и сукец!

Мастер Арчи тем временем указывал коротким клинком в руке на чурбан и посмеивался в открытую:

— Ну? Куда мне попасть? Выбирай.

Она молчала, багровея всё больше. Сорча пятнами уже пошла от гнева, но при двух мужчинах, которые не ведали ничего и подоплеки в словах Арчи не видели, не могла рта раскрыть. Арчи же только засмеялся, поместил нож в ладонь, встал наизготовку:

— Смотри, сейчас вертится…

И точно, нож с его руки порхнул и пошел, пошел, вращаясь вперед, врезался в колоду, аж загудела сталь. Арчи отме́рял двадцать шагов до колоды вразвалочку, выдернул без усилия до половины вошедший в дерево клинок, вернулся, встал боком к Кэт снова — чтоб примечала, как у него движется рука при броске.

— Видела, леди Кэт? Следи. А сейчас вертеться не станет…

И точно, нож теперь летел прямо, как стрела, и словно вибрировал в полете. Как вышел из руки, так дерево и настиг — лезвием вперед. Чудеса…

— По честному-то — он тоже вертится, да только не вперед себя, а вокруг себя…

Выдернул и этот клинок, вернулся опять к ней, наклонился к сидящей на траве, в глаза заглянул умильно:

— Тебе как больше по нраву, когда вертится иль когда нет? — и опять все с той же улыбочкой.

И не придерешься. Скажет: что ты, как ты могла подумать, я ж ничего такого не сказал! Кэт чуть-чуть справилась с собой, надо перевести разговор на дело с этого «вертится или нет». Спросила с вызовом:

— А как еще можешь?

— Влёт могу. Это вот так, — нож сорвался, безо всякой приготовительной стойки, с поднятой от бедра до груди руки. — Смотри, тут такое дело. Целиться надо… Из арбалета стреляла когда? Что, правда? Хорошо… Вот в арбалете прицел есть. И тут есть прицел — твой бо́льший палец, когда клинок держишь. Он не должен быть ниже твоей цели. И нож ниже цели пускать без толку, не долетит. Рукой не хлестай, да за лезвие осторожней берись… У отца спроси, пусть в кладовой тупой нож найдут тебе по первости. Ежели оборотно хочешь — так должна знать примерно, сколько до цели и посчитать… Считать умеешь?

— Умеет, — огрызнулась Сорча, не выдержав.

— Да ты сокровище, маменька! — жизнерадостно закивал мастер Аргайл. — Так вот, ты должна знать расстояние и посчитать, сколько ножу оборотов надобно, чтоб пролетел и вошел лезвием… А не в лоб попало рукоятью. Рукоятью много врагов не понасшибаешь. Вот и вся наука.

— А дальше? — спросила разочарованно Кэт.

— А дальше пробовать только. Вставай, леди Кэт, кидать будем.

И они кидали. И они кидали снова. Потом кидали опять. Кэт ошибалась, бранилась, даже вскрикивала от собственных ошибок. Нож у Арчи входил по его желанию в любую мету на клятом чурбане. Нож у Кэтрин не попадал ровным счетом никуда — или куда угодно, кроме цели… Остановились, только когда падающее на них, встрепанных, закатное солнце заслонила тень мужа и отца.

— Дети мои, — Аргайл осклабился, наблюдая, — а ну марш домой!