— Что еще мне делать, милорд?

Сквозь зубы:

— Что хочешь, Маклин, да только не так резво, излиться я хотел в тебя, не на простыни…

Оказалось, муж любит и умеет всё: и долгие, очень долгие поцелуи, когда, проникая в рот, он как бы проникал и в иное место, и касания тонкие, точные, легкие — и сильные, резкие, на грани боли и немыслимого наслаждения. И в те места, о существовании которых Кэт ранее и вовсе не задумывалась, он входил, искал там и находил сокровища упоения. В том, что она считала просто грешной плотью, годной лишь к смирению, к укрощению, ведомы ему были столь искусительные бездны, что стыд наконец вовсе покинул Кэтрин, и она отдалась на милость мужчины и тогда, как он раздвинул ей ноги, раскрыл, как устрицу, предназначенную быть поглощенной, и сам наклонился вкусить, и сил не было протестовать, она могла только кричать, и слышать свой голос словно со стороны, и ощущать, как он прерывается, чтоб поймать ртом ее трепет внизу, а после — и в поцелуе.

Он был не такой, как с Мойрой, это она уже понимала, даже не имея опыта в делах любовных, он был такой только с ней. И не может быть по-другому. Они — одно целое. Их никому никогда не разлучить.

— А вот еще одна волшебная маленькая жемчужина…

Рука его продолжала творить с ней нечто неописуемое.

— Пощадите, милорд. Мне кажется, я не вынесу, я умру…

— Выбери мне уже имя, жена. Их у меня три, что-то, может, приглянется. Гиллеспи называл меня отец, Арчи — звала мать…

— Рой, — сказала она, не колеблясь. — Рой. Король. Мой лорд. Как же иначе?

— Так продолжим или умрешь?

— Я лучше умру под вами, милорд… Рой… чем постясь без вас, да простит меня дева Мария…

— Дева Мария простит, чай, сама рожала. Мне нравится, Маклин, как ты выбираешь! И твой пост мне по вкусу тоже. Продолжим.

И он продолжил, и не останавливался до тех пор, пока она не потеряла счет горным вершинам, на которые умел возводить женщину, не сходя с постели, Рой Кемпбелл, волк-оборотень, муж и господин.

— В Стерлинге буду, в Эдинбурге, — сказал наутро, — не купить ли тебе чего?

Кэт еще прислушивалась, проснувшись, к ощущениям измятого, излюбленного и очень тем счастливого тела, потянулась, прижавшись к Рою… И была снова смята его объятиями, уложена к нему на грудь. Значит, поняла Кэт, вот это вот, то, что случилось за ночь, и было ему «хороша», оно так выглядит, ну ладно же…

— Рой… милорд… Привезите мне книгу.

— Бог. Ты. Мой. Жена, неужель все прежние твои кончились⁈ — Аргайл улыбался. — Ладно. Скажи, которую.

Заодно попросила еще пергамента, кистей и красок.

А на другой день, следуя с Севера в обе столицы, королевы и регента, в Ущелье завернул двоюродный мужнин брат, сам «Бойцовый петух» Джордж Гордон, граф Хантли, вернейший сторонник королевы-матери де Гиз, прирожденный придворный, вискикур и коневод. Сойдя с коня на дворе Кемпбелл-касла, Хантли так расшаркался с новой графиней, в такой изысканной манере подошел к ручке — обнять по-родственному Рой его шуганул — что Кэт сама себе, отвечая реверансом, показалась неотесанной деревенщиной. Бог ты мой, а одет-то как был мужнин кузен, как сиял не только милейшей, чуть самодовольной улыбкой! Граф Хантли немного напоминал рождественскую ель, обернутую золочено й парчой поверх кланового пледа, в сравнении с ним Аргайл, одетый по-домашнему, без причуд — простой дублет без вышивки, сорочка, тартан — казался простым горцем, но только казался и только на первый взгляд. Граф Хантли громогласно провозгласил ее сестрицей. А до свадьбы-то, случись встретиться, небось бы дочерью пирата честил, думала Кэт, под ручку с гостем проходя в холл. Про Хантли на Мэлле так не болтали, как про Аргайла, ибо Бойцовый петух обычно наводил шорох по другому побережью, как лейтенант Севера. Персона высокая, некогда, при покойном короле, даже в регентском совете побывать успел, а нынче числился в ближних людях у Марии де Гиз, он занимал собой все предоставленное ему пространство — был цветаст, как Нагорье весной, говорлив и шумен, как горный ручей. Покуда шли в холл, Хантли успел облить Кэт добрым ушатом комплиментов, однако пару раз она ловила на себе весьма внимательный взор, совсем не вяжущийся с образом придворного балагура. Всё-то он примечал, хотя и желал казаться милым, неугомонным болтуном.

Приметил и ткацкий стан, и столик с письменными принадлежностями у окна в холле. Любопытный взгляд его упал на начатые ею страницы молитвослова.

— Чья это работа, сестрица Кэт?

— Моя, милорд, пусть и не слишком искусная. Когда есть досуг…

— Ваша⁈ Рой, ты счастливчик, жена твоя — мастер, да преизрядный!

По лицу Аргайла не видать было, что он счастлив преизрядности жены как мастера, мол, что ж поделать, если случилась такая с ней блажь. Прежняя травничала, палисадник высадила, эта пишет да рисует, у всех, мол, свои недостатки.

— Не желаете ли прибыть ко двору, сестрица? — продолжал ворковать Хантли. — Ее величество королева-мать — дама весьма ученая и оценит ваше дарование в полной мере!

Что-то в том, что Аргайл мгновенно не откликнулся, как он молчал, заставило и Кэт состорожничать. Она уже научилась различать оттенки его молчания… Отвечала, стрельнув глазами на мужа и тотчас благовоспитанно потупив их:

— Это как Господь рассудит и милорд граф решит, дражайший кузен. Будет на то воля господина моего супруга — и приеду.

— Сокровище! — почти с изумлением сказал Хантли ее мужу так, словно женщины вовсе не было в холле. — Чистое сокровище, Рой! Это где ж ты взял-то такую?

— Где взял, таких больше нет, да и тебе ни к чему — женат ты.

— Так я про запас!

— Вот когда понадобится, тогда и поговорим. Тогда у сокровища, глядишь, и младшие сестры подрастут, а пока они только твоим сыновьям впору.

Пока гость у камина грелся с бокалом виски, обсуждая с хозяином тонкости вроде тех, на какой воде лучше ставить божественный напиток, да как свойства торфяников вблизи вискикурни существенно меняют вкус его, графиня Аргайл улучила момент, кликнула управляющего:

— Мастер Роберт, для графа Хантли небось особый стол надобен? Как он там при королевах привык.

— Не извольте беспокоиться, леди, есть на этот случай у Джин один рецептик. Граф Хантли, хоть и придворный, а неприхотлив, любит простую горскую еду.

— Так сервируйте тогда наилучше.

— Леди! — и Роберт, казалось, взглянул на нее с укоризной, чай, не первый год на свете живу.

И верно, хаггису с пюре из запеченной репы обрадовался гость как ребенок. Два раза стюарда подзывал, требуя добавки.

— Кузина! — восклицал, поглощая и при том не переставая болтать. — Знали бы вы, как исстрадался я от французских поваров Ее величества королевы-матери! Оно, конечно, интересно и прихотливо, да еще различно всяко на цвет бывает, а поесть, как дома, не удавалось…

— По тебе видать, насколько ты исстрадался, — хрюкнул Аргайл, доселе ужинавший вполне невозмутимо. — Аж щеки за поля боннета торчат… Хватит моей жене придворными тяготами мозги дурить, Джорджи, новостей давай. Что кого, куда и зачем? Видел иное дорогой? Что слышал? Чем пованивает, откуда гнильцы нанесло?

— Да толком и сказать-то нечего, новой падали не привалило, — с готовностью отвечал Хантли.

И понеслось.

И на Кэтрин обрушилось море слов — тьма незнакомых имен, каждое из которых безусловно принадлежало какому-то конкретному человеку, по-видимому, хорошо знакомому собеседникам. И обсуждали тех графы Хантли и Аргайл вовсе без малейшего почтения на каком-то очень своем, не вполне понятном Кэт языке.

— Регент сидит на заднице ровно, но мечется по-прежнему, как говно в проруби, вашим и нашим. Ну, как сидит… неделю уже стоит. На осаде Дамбартона, бывшего Кейтнесса оттуда выкуривая. И вот ходят слухи, что очень там не хватает твоих пушек, Аргайл…

— Вызовут прямо — приеду. До той поры дел и дома достаточно. Что еще?

— Королева ждет денег из Франции, а пока французы не пришли, ей трудненько приходится. Битон пилит ее, что Ленноксу не дала… обещания нужного, из-за Босуэлла с ним разошлась. Но и то уж дело, что она обоих год на сворке водила, обоих имея в поклонниках и союзниках, никого не предпочтя. Время выиграла. Умнейшая, скажу тебе, дама.