— Добрый человек его милость граф, — постановила Сорча. — Но бережливый, зараза. Вам бы новое пошить, хотя и этому найдем применение. Завтра же распорю пару платьев да перелицуем на вас, что получше. Для Ущелья сгодится.

Кэт не хотелось вспоминать про мужнино «будешь хороша — всё куплю». Не думала она, что когда-нибудь получится стать для него «хороша», ему такие, как Мораг, под пару, кому мужская алчность до женского тела только в усладу. Она так не может, ей с ним страшно всегда — хоть чуть-чуть, хоть самую малость.

— Не надо, Сорча, пока обойдусь своим. Батюшка сукном да тесьмой не обидел.

— А с этим что делать станем? Вот, рукава точно в дело пойдут, да вышивку спорю с платьев.

— Платья леди Маргарет не тронь пока. Травкой подуховитей пересыпь, пусть дожидаются в сундуках обеих ее дочерей. Они пусть и перешивают, это их память.

Платья да обувь — что́, чай, не нагая приехала в мужнин дом. И Кэт, счастливо вздохнув, снова открыла сундук с книгами и ларчик с перьями, чернильницей, кистями и красками. Работая в скриптории Айоны, Кэтрин научилась не только переписывать книги, но и рисовать — украшать рукописи причудливыми буквицами или изображать небольшие картинки, оживляющие поля манускрипта. Рисовала она только самое простое — сложные фигуры и события ей не давались — но делала это с большим удовольствием. На прощанье мать-аббатисса подарила любимой воспитаннице — за проживание которой вдобавок Мор Маклин щедро вносил не только деньгами, но зерном для эля, молоком и сыром — набор кистей и немного красок. Вещи то были дорогие, как и пара пергаментных тетрадок. О тех тетрадках Кэт давно думала — во что бы превратить нужное и полезное? На маленькую книжечку их было довольно, но она никак не могла решиться, что бы такое туда вписать. Сейчас за разбором писцовых принадлежностей, за перебором книг — Евангелие, житие святой Агнессы и святой Катерины, Ветхий завет от Матвея, Кэт читала и по-гречески, и по латыни — ответ пришел сам собою.

И когда муж вечером вернулся с выезда по окрестностям, за ужином его встретил вопрос:

— Ваша милость, есть у вас семейный псалтырь?

— Семейный что? Сила небесная… Спроси о том отца Колума, Маклин.

Аргайл, отвечая, даже на мгновенье перестал есть, не в силах поверить, что ему так повезло с женой. Потом только покрутил головой и снова уткнулся в блюдо с тушеным зайцем.

Она привыкала месяц, а то и больше, к тому, что прошлого не вернешь, а дом ее теперь здесь, и надо в нем быть хозяйкой. Проще всего взаимопонимание достиглось с отцом Колумом — старик был рад уже тому, что новая леди сравнительно тиха, покорна мужу, богобоязненна. Мастер Роберт, управляющий, стал обращать на нее внимание только после того, как она подробно выспросила его о принятом в замке распорядке дня, о череде и виде трапез, посетила амбары, кладовые, пивоварню, даже до свинарников добралась — во всё впрягалась, всем интересовалась с превеликим усердием. Надо было понять, как оно тут все устроено, в Ущелье, и почему именно так работает — мужнин наказ «пусть всё идет как идет» она крепко помнила. Лично посетила кухню — и там вот свела знакомство с дородной седовласой кухаркой, которую на месте ключницы увидела бы с куда большей охотой, чем грудастую Мораг. С Мораг приходилось говорить и брать у нее ключи, и та была безусловно почтительна без подобострастия, и всегда готова к услугам. Вроде бы не придерешься… Вот только привычка Мораг Льялл говорить, что думаешь, прямо в лицо — даже если то было лицо графини — последнюю несколько ошарашивала. И сама Кэтрин предпочитала прямоту экивокам, но тут в простоте крылось неуловимое нечто, именно что худшее воровства… Мораг что-то крала у Кэт одним своим присутствием в замке — и вместе с тем никто, как Мораг, не мог столь полно просветить Кэт об обычаях и повседневности Ущелья. Смирив гордыню, как считала она сама, Кэт задавала вопросы и получала ответы: всегда дельные, точные, иногда и те, до которых она бы вовек не дошла сама. Мораг обещала служить — и служила на совесть, надеясь заработать благоволение новой госпожи, как, видать, было и при прежних леди. А новой леди приходилось привыкать к тому, что и тут всё новое. И самым новым и несказуемым был муж, граф Аргайл. Поистине, судьба не готовила Кэт к такому спутнику жизни.

Непривычно было всё. Он не повышал голос, даже когда гневался. Отец Кэтрин, бывало, орал, не стесняясь, и Дуарт от его голоса гремел от голубятни до зерновых амбаров. Муж Кэтрин, напротив, говорил так, что разом гомон ближних стихал, лишь бы внимать ему, потому что упущенное слово Бурого волка могло дорого стоить невнимательному, а то и всему клану Кемпбелл. Он был ровен и спокоен нравом, но так, как могла бы быть спокойна скала, на которой стоит Ущелье, под которой клокочет незримый господень пламень. Когда же дело шло всерьез, тот самый хладнокровный Аргайл мог действовать быстрей болотной гадюки — и бывал столь же смертоносен. Кэт не видела, понятно, ничего такого, но ей тут же принялись петь в уши — то, что у Маклинов считалось слухами о Буром волке, в Ущелье было легендами. Аргайлу повиновались, его боялись до дрожи, на него уповали, но его и любили. На одном страхе не выстроишь такую пирамиду повиновения — это даже Кэт понимала. Он по роли был Агамемнон, однако по пониманию жизни и ухватистости — Одиссей. Латинский том с «Илиадой» случайно оказался в числе книг, приобретенных у купца к свадьбе — Гектор Мор велел же брать потолще, потому к нему добавили и «Одиссею», и том Вергилия, недавно переведенный Гэвином Дугласом на шотландский, новенький и красивый. Выражение лица Аргайла, когда он, зайдя за исполнением долга к жене, увидал стопку книг на сундуке — и да, у него достало любопытства прочесть корешки и заглавия — случилось неописуемое. Но что бы он при том моменте ни подумал, ей ничего не сказал — жена, видимо, не входила в число тех, с кем он много и охотно разговаривал.

Он говорил мало, но говорил точно, поэтому когда он замолкал, в воздухе близ него как бы повисало его последнее, еще не прозвучавшее слово. И ощущалось тогда то, что метко описал отец Колум, сказав, что последнее слово Аргайла — почти всегда дирк Аргайла. И по тому сгущенному воздуху, который тогда вмиг охватывал Бурого волка, его предпоследнее слово, бывало, читалось очень хорошо. Кэт не хотела бы увидеть Гиллеспи Роя Арчибальда Кемпбелла в бою — наверняка оно выглядит страшно. Не зря его молодого до сей поры проклинают на западном побережье. Она и дома-то не знала, как устроить их общение так, чтоб муж вышел в своем лексиконе за рубеж односложных фраз, выражающих его пожелания, более похожие на приказы — и никогда там не было вопросов о ее пожеланиях. Впечатления человека глупого или жестокого граф не производил, то есть, то ли нужды жены полагал закрытыми общением в спальне и распоряжением по гардеробу, то ли считал, что сама скажет, когда ей потребуется. А Кэт, натурально, робела всякий раз, когда надо было к нему обратиться, хоть и привыкала — пожалуй, привыкнешь тут, если мужчина регулярно является тобой супружески попользоваться. Но робости ей придавала и тайна Аргайла, никак не дающаяся в руки.

В поведении графа было довольно странностей. К примеру, к мессе дома он не ходил. Исповедоваться по воскресеньям перед причастием почитал лишним, пояснив ей сразу же на полном серьезе, что исповедуется при числе убитых более десяти за неделю, а ежели таковых случилось менее, так зачем утруждать священника и Господа лишними разговорами? Молитву перед трапезой полностью доверил читать жене и терпеливо ждал, чтоб приступить к еде, пока она завершится. Но крест на нем был — она проверила как-то ночью, чем, кажется, изрядно повеселила, и носил он его всегда, иначе бы о том среди слуг стало известно незамедлительно. И говорили, что именно Аргайл вместе с Босуэллом держали покров над головой коленопреклоненного регента Аррана, когда тот каялся в отступлении от истинной веры — а как бы ему архиепископ Сент-Эндрюсский канцлер Битон это позволил, не будь граф Аргайл честным католиком?