— Мама! — сказал Колин по-детски, что совершенно не вязалось с его обычными повадками и видом молодого лосенка. — Маменька!

И, не открывая глаз, не приходя в сознание, потянулся, ласково прильнул лбом к ее руке.

— Не отказываетесь, не называйтесь, леди, — шепнула старая Нэн, — спаси вас Господь, молчите только! Очень он мать любил, больнее прочих ему пришлось, мастеру Колину, маленькие-то забыли уже почти…

Кэт молча заплакала и тихонечко принялась гладить Колина свободной рукой по волосам. Так он и уснул, прижавшись щекой к ее ладони.

Когда пробудился — со слабой улыбкой — уже стемнело. Кэт ощущала себя разбитой, тело затекло и болело от неудобной позы, в которой она просидела у постели пасынка, но того пробил пот, и жара больше не ощущалось.

— Как ты, Колин, сильно болит?

— Болит, миледи, но это ничего, я поправлюсь. Я точно знаю. Маменька во сне приходила и по голове гладила… Такой был сон хороший!

Кэтрин было ужасно стыдно за обман, но и понимала она, что признаваться ни к коем случае не следует.

Тут дверь в комнату Колина отворилась со скрипом — к сыну наконец прибыл его милость граф. Кэтрин с облегчением вышла, оставив их, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются — три ночи спала урывками, всегда готовая сорваться и бежать к постели больного, а ела и того меньше. Теперь-то она, слава Богу, может сложить с себя ответственность за мастера Кемпбелла… Сорча, ворча, увлекла ее переодеваться, мыться, надобно же еще выйти к столу. Она бы с удовольствием поела у себя, но внезапный визит мужа требовал соблюсти порядок. Неизвестно, что думал о порядке сам муж, однако долго смотрел на нее, едва не падающую носом в блюдо за ужином, прозрачную от недосыпа, а потом так и сказал — при всех домочадцах:

— Спасибо, Маклин!

Кэт так удивилась очевидному, что смешалась и вовсе не смогла ответить.

А вечером в спальне просто заснула, едва недвусмысленно обнял, и сквозь сон удивилась снова, что муж не сделал и попытки разбудить ее для отдачи того самого долга.

Тот приезд — неурочный — затянулся на целых три дня, пока Аргайла не хватились в Стерлинге. Провел он их, как обычно, разбирая дела клансменов и арендаторов, да за походами в горы. Тогда же, войдя в холл из часовни после благодарственной мессы за здоровье Колина, Кэт увидала Мораг, которая что-то подшивала, сидя у огня, и, приглядевшись, Кэтрин заметила у той в руках порванную рубаху мужа — ту самую, в которой граф нынче уходил в лес. До этого момента госпожа графиня не задумывалась, кто подшивает графу белье, полагая это заботой иных служанок и швей, но тут… Тут как-то покоробило. Покоробило очень сильно, потому что ровно легло на прямодушные откровения Мораг, на ее «не надоело ему» и «с сиськами найдёт». Женщина, у которой в руках ключи от ее кладовых, прикасается к укромному и интимному — к нательной рубахе ее мужа! Да куда же это годится! Кэтрин не ревновала, нет, Кэтрин была в бешенстве — и сама себе удивлялась. И как добрая христианка, и потому, что не представляла, как ей донести до графа всю непристойность сложившейся ситуации. Понятно, пока он был вдов, но теперь-то! А когда не знаешь, как сказать — говори как есть.

Спальня по-прежнему оставалась чуть ли не единственным местом в доме, где они говорили.

— Милорд, нынче я видела в руках у Мораг вашу сорочку.

Взглянул на нее, явно не понимая:

— И что не так, Маклин?

— Почему она чинит ваше нательное белье, милорд?

— А что ж такого? Или ты станешь латать и подшивать мне исподнее?

— Или не я вам супруга, а… Мораг? — ну вот, она это и сказала. — Слыхала, одной королеве английской не зазорно было шить королю рубахи да лечить своего супруга. Разве я хуже королевы английской?

— Лучше, — казалось, ей удалось позабавить самого грозного Аргайла. — Ты ведь моя жена. Добро, велю нести тряпки к тебе.

Она не поняла, понравилась ли ему ее резкость, но он точно не рассердился. Мораг бестрепетно и покорно отдала рубашки господина в ведение госпожи, однако, когда у той случились регулы, сообщила почти равнодушным голосом:

— Он вроде как вчера был с Эйрин, посудомойкой, но это не точно, ваша милость, не извольте беспокоиться.

И взгляд чистый такой, ясный, сразу видно, что услужить хотела.

— Ах ты ж… паскуда! — шипела Сорча.

Сорча Макдональд, в отличие от своей госпожи, была твердо убеждена, что нету ничего в Мораг Льялл от истинной простоты.

В спальню мужа Кэтрин, верная запрету, так и не заходила. Хотя вот эти все разговорчики — и сведения, принесенные Мораг, и болтовня, вообще ходившая по замку — намекали на многое из того, о чем добрая жена узнает последней. А из каморки рядом со спальней мужа порой что-то выло, словно адский дух. Иногда молчало, иногда вздыхало оттуда по-человечески. В той самой каморке, запертой на маленький ключик, висевший на поясе ключницы в общей связке.

— Что там, Мораг? Ты бывала внутри?

— Что вы, ваша милость. Он не велел. Ни я не была, ни кто другой из его леди — ни разу не просили меня открыть. Говорят, там в истинном своем виде обитают демоны его похоти, алчности и злобы, в нашем мире имеющие вид белых собак. Мы видим их как собак… Говорят, что если тех демонов изгнать из собак или собак убить, то и хозяин их спасет свою душу.

Что ж, Кэтрин их видела. Именно благодаря тем тварям мог, в том числе, ее муж ходить в горы, не боясь других волков — Тролль и Фрейя давили тех волков, как крысят.

— Но утратит часть своей силы?

— Да, леди, так говорят. А он… Он предпочитает безграничную силу спасению души. Видно ведь.

Тролль и Фрейя звались собаки Аргайла. С ними он ходил в горы, их кормил с руки, с ними уезжал на охоту, на кровную вражду, ко двору, их Кэтрин и видела в ночь своей свадьбы на Белтейн, стоя у окна в башне. И только его признавала эта бешеная пара за хозяина, все псари подходили к ним с опаской. К гончим Аргайл был неравнодушен всегда, с молодости, но эти твари гончими очевидно не были: мощный подгрудок при ударе в схватке валил наземь матерого волка, а их квадратные морды, маленькие рыбьи глазки, челюсти, словно откованные из миланской стали, наводили ужас на любого доброго христианина. Откуда они завелись у Аргайла, никто не знал — его милость вернулся с ними из дальнего путешествия за Канал с покойным королем, а там щенков, если верить слухам, Аргайлу продал некий французский псарь вместе с проклятием. В собаках таких, мол, живет часть силы их хозяина, пока живы псы — и хозяина не одолеть. Пара белых тварей невероятных для обычной собаки статей, они днем вели себя как обычные псы, они случались с обычными гончими — Тролль покрыл всех здешних сук, за Фрейю бились лучшие, но подпускала она к себе кобеля только в отсутствие Тролля — но никто из потомства не достиг роста и мощи родителей, никто не был настолько похож на демонов в собачьем обличье. Свора Аргайла славилась на всё Нагорье, но родоначальников той своры прямо боялись свои и чужие. Все, кроме самого Аргайла. Ласковые, как телята, огромные твари ластились к нему, ставили лапы на плечи, облизывали лицо… Ни к кому из ближних, ни даже к детям своим Аргайл не обращался таким воркующим, нежным голосом… и лицо его разительно преображалось при этом. Кэт и не поверила, услыхав, что у мужа вообще может быть такой голос, это у него-то, что ни день говорящего ей хорошо два слова за вечер, и всё приказами. Аргайл и прогуливал их сам, садясь в седло или уходя пешим, и натаскивал сам: Кэт как-то раз видела в окно, как они бросались вперед по его единому жесту, рвали соломенное чучело, завернутое в плед, чтоб было как бы подобие человека… С охоты собаки Аргайла обычно возвращались с окровавленными мордами — сожрав брюхо загнанному оленю — и Кэтрин хотелось верить, что то был только олень.

— Мораг, ты должна мне открыть.

— Не могу, миледи, и не стану. Он убьет меня, если что-то случится с вами.

Полноте, думала Кэт, это просто фигура речи.