Он повернулся к Бурилому, ища поддержки, давя на самое больное — на безопасность стаи:

— Мы берём соль, железо, зерно — это реальная добыча. Мы живы, потому что ты умный мужик, Атаман. А эти южные сказки… — Волк усмехнулся. — Это мечта для идиотов. Только дурак поведёт людей на верную смерть.

Бурилом молчал, ожидая моего ответа. Волк стоял с довольной ухмылкой — он был уверен, что вбил последний гвоздь в крышку моего гроба.

Я повернулся к Волку и глянул на него оценивающе, как смотрят на треснувший горшок.

— Ты прав, Волк, — сказал я негромко.

Он моргнул, сбитый с толку. Усмешка на его лице дрогнула.

— Я действительно с вами недолго. И я не умею махать топором так, как ты, но есть разница между нами, Волк. Я вижу дальше своего носа.

Усмешка окончательно сползла с его лица. Глаза сузились в щели.

— Ты называешь меня щенком, — чеканя каждое слово, произнес я. — Говоришь, что моё дело веслом ворочать. Пусть так. Но кто тогда ты? Вожак «белой кости»?

Я сделал шаг к нему, демонстративно оглядывая с ног до головы.

— Я вижу латаную-перелатаную кольчугу, которая ржавчиной пошла, и щербатый топор. Шлема у тебя вообще нет. Ты идешь в рубку первым, Волк. Ты — хребет этой ватаги, льешь кровь, пока другие прячутся за щитами. И что ты за это имеешь? Отрез сукна на онучи? Половину мешка соли? Радуешься этому и называешь «победой»?

Волк замер. Лицо его пошло красными пятнами.

— Ты… — прохрипел он, задыхаясь от ярости, но я не дал ему вставить слово.

— Это твой предел? — жестко спросил я, сокращая расстояние до минимума. — Мы крысы, Волк. Мы грызем в болоте своих же купцов, за льняные тряпки, а в это время там, на Юге, жирует степная саранча и бусурмане. Они везут сундуки с серебром, полон собранный с нашей же земли! Они ходят по Большой воде в шелках, а ты — в латаной рванине. Твоя жизнь стоит дороже, Волк! Неужели ты хочешь сдохнуть в канаве за мешок соли, когда мог бы брать то, что принадлежит нам по праву силы?

Я смотрел прямо в его бешеные глаза.

— Я предлагаю перестать крысятничать. Пройти Прорву и стать королями, а не стервятниками, подбирающими объедки. Только вот ты боишься не Прорвы. Ты боишься признать, что всю жизнь жрал крохи и дрожал в камышах, когда мог взять всё!

Слова ударили его наотмашь. Его разрывало. Он до боли в зубах хотел золота, но принять эту правду от меня — от «щенка», который только что макнул его носом в его собственную нищету при Атамане…

Гордость встала поперек горла. Зверь внутри него взвыл от унижения.

Волк выхватил топор.

Движение было молниеносным. Топор взлетел над его головой, описав дугу. Лицо Волка превратилось в страшную маску.

— Я убью тебя, сука!

Топор пошел вниз, целясь мне в темя.

Я не двинулся и не попытался закрыться рукой. Просто стоял и смотрел в его безумные глаза, потому что знал: сейчас или никогда.

Свист стали разрезал воздух.

Плату возьмет ледяная гладь, Здесь Черный Бог стелет нам кровать.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Широкая ладонь Бурилома сомкнулась на запястье в вершке от моего темени. Лезвие замерло, мелко подрагивая в руке Волка.

— СТОЯТЬ! — гаркнул Атаман так, что у меня в ушах зазвенело.

Волк застыл с занесённым оружием. Он тяжело дышал с перекошенным от ярости лицом, а вздувшиеся жилы на руках говорили, что он всё еще пытается завершить удар и расколоть мне череп, но Атаман держал намертво.

— Я сказал — стоять, — повторил он уже тише, но с такой угрозой в голосе, что у меня аж холодок по спине пробежал.

Волк поднял на вожака безумные глаза. В них плескалось дикое бешенство, но он не дёрнулся. Знал: стоит попытаться вырваться, и Бурилом просто сломает ему кисть. Атаман держал его взгляд, не моргая, и давил авторитетом.

— Опусти топор, Волк.

Волк скрежетнул зубами. Его рука дрожала от усилия, с которым Бурилом давил на нее. Наконец Волк со свистом выдохнул и с нескрываемой ненавистью опустил оружие. Лезвие коснулось бедра. Атаман разжал пальцы, не отводя взгляда.

— Убери железо.

Волк стоял неподвижно ещё несколько мгновений, буравя меня взглядом поверх плеча Атамана. В этом взгляде читалось обещание скорой расправы. Затем резким движением сунул топор за пояс и выпрямился.

— Он перегнул палку, Бурилом, — прохрипел Волк, срывающимся от обиды голосом. — Он мне в лицо плюнул. При тебе и старике. Сказал, что я нищий!

Атаман повернулся ко мне и внимательно уставился в глаза.

— Это правда? — спросил он, изучая моё лицо. — Ты хотел унизить моего лучшего бойца?

Я встретил его взгляд спокойно:

— Нет.

Волк за спиной Атамана снова вскинулся:

— Врёт сучонок! Все слышали! Он тыкал мне в кольчугу, говорил, что я…

— Я не оскорблял, — перебил я, глядя только на Атамана. — А сказал правду. Его кольчуга действительно латаная. Это так же очевидно, как и то, что я стою перед вами в рубахе с чужого плеча, потому что своей у меня нет.

Атаман не сводил с меня глаз, изучая словно диковинную тварь, которую вытащили со дна, и теперь гадают — ядовитая она или полезная. Наконец он кивнул:

— Добро. Тогда растолкуй мне, Кормчий. Зачем ты это сказал? Зачем зверя дразнил?

Я сделал глубокий вдох, успокаивая бешено колотящееся сердце, и выдохнул.

— Потому что он должен был услышать эту правду. И ты тоже.

Атаман нахмурил густые брови:

— Какую правду?

— Что нам пора перестать жрать крохи с чужого стола, когда мы можем сами стать хозяевами, — ответил я прямо. — И я знаю, как это сделать.

Атаман скрестил руки на груди. Посмотрел на меня сверху вниз, словно предлагал дважды подумать перед тем как снова рот открывать. Но я не отступил и взгляда не опустил.

— Ты ведь не только на него замахнулся, — произнес Бурилом, весомо роняя каждое слово. — Ты мне вызов бросил. Добычу нашу шелухой назвал. Сказал, почитай, что я ватагу не туда веду.

Он подался вперед, и его голос зазвучал тише, но от этого стал только опаснее:

— Ты поешь про Юг и Чертову Прорву. Брешешь, что пройдешь там, где лучшие кормчие костьми легли. У тебя есть верная задумка? Или это просто сквозняк в пустой башке гуляет?

Я встретил его взгляд твердо:

— Есть и задумка, и расчёт.

— Тогда выкладывай, — отрезал Атаман, отступая на шаг и давая место между мной и Волком. — Здесь и сейчас. При мне, Волке и Щукаре. Докажи, что ты не пустобрех, который в чужой разговор лезет да воинов почем зря срамит.

Он подошел к столу, оперся кулаками о доски и впился в меня глазами:

— Говори, Кормчий. Я слушаю.

Я перевел дух. Волк подпирал спиной почерневшее бревно стены, поигрывая ножом. Лицом его было темнее тучи. Он смотрел на меня с лютой ненавистью, только и ожидая, когда я оступлюсь и мои слова окажутся трухой. Щукарь жался у двери, теребя пояс, в глазах старика читалась тревога. Все ждали. Теперь всё зависело от того, поймут ли они выгоду, в которую пока не могли поверить.

— Ты прав, Атаман, — начал я спокойно. — На этом ушкуе мы до Юга не дойдём. Он тяжелый, неповоротливый. На нем мы в Прорве все камни пузом соберем, а если и выберемся — южане нас на воде, как стоячих расстреляют. Нам их числом не взять, нам хитрость нужна.

Атаман задумчиво кивнул. Мои слова ложились прямо на его собственные сомнени

— Но, — продолжил я, — судно можно переделать. Сделать его ходче.

Волк фыркнул, не скрывая презрения:

— «Переделать»? Это ушкуй, щенок, а не порты худые. Его деды строили, мастера знающие. Ты хочешь сказать, что умнее их?

Я повернулся к нему и ответил без злобы, по деловому:

— Деды строили как умели, Волк, а я знаю, как переделать для Большой воды и для боя. Я сам топором махать не буду, но мастерам нашим растолкую так, что пупок не развяжется сделать.

Волк сжал кулаки, готовый начать спор, но Атаман стоял рядом, и срываться снова было нельзя. Он промолчал, сверля меня взглядом.