— Дно щупаю, — бросил я ровно. — Ямы тут коварные.

— Ямы ему коварные… — прошипел он, но замолк.

Пока солнце ползло к верхушкам леса, у меня на досках лежало уже семь рыбин. Окуни, лещ, пара плотвиц. Богатый улов. Слишком жирный для одного вечера. Особенно когда у соседей пусто.

Гришка наконец не выдержал. Он со злым остервенением хлестнул удилищем по воде, поднимая брызги, и подорвался на ноги. Лицо пошло красными пятнами.

— Да что ж это за паскудство⁈ — взвыл он. — Мастер, ты измываешься⁈ Мы тут сидим до одури и ни тычка! А ты тягаешь одну за одной, как из бочки!

— Места знать надо, — я невозмутимо снял с жала очередную плотвицу.

— Места⁈ — вызверился коренастый бородач. — Я на этом причале десять лет сижу! Нет тут такого клева! Сроду не было!

Он шагнул ближе, сверля мою добычу злым взглядом:

— Ты чем ловишь, Ярик? На что? Или заговор какой шепчешь?

— На червя, — я показал ему крючок. — И на терпение.

Длинноносый мужик, тот, что спрашивал про весло, смотрел не на рыбу. Он пялился на мои руки и на то, как я стискиваю гладкий ясень.

— А черенок тебе зачем? — спросил он тихо, но так, что остальные разом заткнулись. — Ты его в воду макаешь, бормочешь чего-то… Колдуешь? Воду мутишь?

На причале повисла гнилая тишина. В Гнезде слово «колдун» могло легко закончиться камнем на шее и в омут. Я медленно поднял весло из струи. Положил на осклизлые доски. Посмотрел длинноносому прямо в глаза.

— Руку к весу приучаю, — отрезал я жестко. — Скоро на воду. Набиваю кисть, чтоб на стрежне не отсохла. Тебе бы тоже не мешало, вместо того чтобы языком трепать.

Длинноносый стушевался, отводя взгляд, но дурную кровь это не остудило.

— Приучает он… — смачно сплюнул Гришка в воду. — Всю рыбу нам распугал своей дурью. Нечисто тут.

— Пошли отсюда, — буркнул бородач, сматывая пеньку. — Нет тут правды нынче. Всю удачу он вытянул.

Я спиной чуял их колючие взгляды. В них мешалась уже не просто зависть — там проклевывался страх и тупая злоба. «Чужак», «колдун», «везучий». Гнилая смесь, но мне было плевать. Тяжесть в затылке начала наливаться свинцом — уже не легкая муть, а давящая на виски боль. Река брала свою плату за дар.

Довольно.

Я продел улов через жабры на ивовый прут. Связка вышла увесистая — руку оттягивала знатно, добрый пуд, не меньше. Поднялся, подхватил удилище и весло.

— Бывайте, мужики, — бросил я им, проходя мимо. Никто не ответил. Только Гришка прошипел мне в спину, думая, что я не слышу:

— Подавишься ты этой рыбой, мастер…

— Гляди, чтоб поперек горла не встала, — поддакнул бородач.

Я остановился и обернулся. В их глазах горела не только злоба, но еще и голод. Причем голода было даже больше. Обед прошел давно, а в общем котле на ужин похлебка дай боги если с требухой. От пуза там не наешься, зная здешние скудные харчи.

Выходило, что я тащу на горбу пуд мяса, а у них кишки от голода сводит. Я вспомнил, как сам в свои первые дни здесь пялился в чужие миски, глотая слюну. Зачем мне плодить врагов на ровном месте?

Я посмотрел на кукан. Снял с ивового прута леща, а следом сдернул и пару плотвиц.

— Эй, мужики, — окликнул я их в спины. Они напряглись, ожидая ругани. Гришка уже сжал кулаки, изготовившись к драке.

— Голодные? — просто спросил я.

Они растерялись. Вопрос прозвучал в лоб, без подвоха. Их тупая злоба сбилась с шага.

— А тебе-то что? — буркнул Гришка, но уже без прежней борзости.

— Мне столько не съесть, — я подошел вплотную и протянул рыбу бородатому — он выглядел самым толковым из троицы. — Держи. Лещ хороший, а с плотвой уха знатная выйдет. На троих как раз хватит брюхо набить по-людски.

Бородач опешил. Переводил взгляд то на рыбу, то на меня. Руки сами потянулись к добыче — голодный желудок брал свое. Он принял скользкую тяжесть, словно не веря такому раскладу.

— Это… нам? — спросил он с удивлением. — За так?

— За так, — кивнул я. — Варите на здоровье. Нам всем сила нужна, на воду скоро. Нечего друг на друга зубы скалить.

Гришка так и стоял с открытым ртом. Вся его дурь разом сдулась, как пробитый пузырь. Только что он желал мне подавиться, а теперь пялился на бесплатный ужин.

— Спасибо, Малёк… то есть, мастер, — выдавил он, пряча глаза на досках причала. — Мы это… зря про «подавишься». Кишки подвело, вот и лаялись.

— Проехали, — я махнул рукой. — Бывайте.

Я развернулся и зашагал прочь. Теперь в спину мне не шипели проклятья, там уже азартно делили, кому чистить чешую. Я купил их верность не угрозой, а едой. Добро всегда крепче держит.

По пути к баракам наткнулся на Щукаря. Старик стоял у края стапеля, щурясь на садящееся за лес солнце. Увидев меня с куканом, высоко вскинул кустистую бровь:

— Снова реку доил, Малёк?

Я остановился и коротко кивнул:

— Было дело.

Щукарь скользнул цепким взглядом по связке рыбы. Затем перевел тяжелый взор на мое лицо. В его глазах мелькнула глубокая дума. То ли понял всё, то ли заподозрил неладное.

Наконец он негромко произнес, словно мыслил вслух:

— Фартовый ты, Ярик. Больно уж фартовый.

Над стапелем повисла тишина. Только чайки мерзко орали над водой.

— Для слепой удачи — густовато берешь, — добавил он веско.

Я встретил его взгляд прямо, не пряча глаз и не ища оправданий. Щукарь помолчал с десяток вздохов, а потом криво усмехнулся в бороду. Это была усмешка битого жизнью старца, который твердо знал: не стоит лезть с расспросами, если не готов услышать ответ.

— Лады, — кивнул он, отворачиваясь к реке. — Не моего ума дело. У каждого свой козырь в рукаве, лишь бы артели на пользу шло.

Он кивнул на тяжелую связку:

— Еда дает силу, а она тебе скоро ой как понадобится. Верно мыслишь, что жирок копишь.

Я скупо усмехнулся старику:

— Дед, соль у тебя сыщется? Давай завялим улов? И тебе, и мне про запас. В набеге сгодится.

Щукарь посмотрел на меня с теплом. В выцветших глазах мелькнула благодарность — не за подачку, а за то, что не списал старика со счетов.

— Дело говоришь, — веско согласился он. — Соль есть, а солонину в путь брать — самое милое дело.

Он тяжело вздохнул. Изрезанное морщинами лицо потемнело, стало жестким.

— Ушкуй-то нынче знатно на воде обкатали. Сам видал, как он с твоими кривулями струю режет. Гребцы не нарадуются. Завтра Атаман общий клич кинет. Места на банках делить станет. Через два дня — на воду.

Он придвинулся и понизил голос:

— Кровавое дело будет, Малёк. Купец идет груженый, стража при нем злая.

В груди неприятно захолонуло, но я не дрогнул ни единым мускулом лица.

— Понял.

— Готовься, — Щукарь опустил узловатую ладонь мне на плечо. — Набег — это не щепку на стапеле тесать. Там всё без дураков. Железо и кровь. Далеко не все на берег вернутся.

Я встретил его колючий взгляд твердо, не моргая:

— Я готов.

Щукарь похлопал меня по плечу — на этот раз ободряюще:

— Верю. Глаза не прячешь. Слабака Волк бы уже давно сожрал, а ты зубы скалишь. И Атаману поперек горла встать не боишься. Ладно, шагай за мной.

Мы двинули к его углу, но мысли мои были уже далеко отсюда. Завтра клич. Послезавтра мы отваливаем от причала.

Времени больше не осталось. Значит, сегодня в потемках — последняя обкатка Дара. Самая важная.

А завтра бой за место на ушкуе.

Нам не пахать и не сеять ржи, Наше богатство — клинки да ножи.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я лежал на нарах, глядя в глухую черноту. Ватага вокруг надсадно храпела, кто-то ворочался, со скрипом продавливая доски, кто-то невнятно бормотал во сне. В остывшей печурке едва тлели последние угли, и сквозь щели сруба тянуло стылой весенней сыростью.

Я ждал, когда Гнездо заснет окончательно. Когда погаснет последняя лучина в избах «белой кости», стихнет гомон и останется только шум речной струи.