Когда миска опустела, я откинулся на бревенчатую стену, чувствуя блаженную тяжесть в животе.

— Спасибо, хозяюшки… Оживили.

— На здоровье, — улыбнулась Дарья уголками губ. — Теперь показывай, чего принес. Небось, опять рыбу?

Я молча развязал узел. Достал плотный мешок и стукнул им о доски стола.

— Не рыбу. Соль.

В избе повисла тишина. Дарья робко протянула руку, коснулась грубой ткани, словно не веря.

— Соль… — прошептала она. — Так много? Ярик, ты…

— Чистая, — сказал я тихо. — Слушайте меня внимательно. В общий барак я её не понесу. Пусть у вас лежит. Вам я верю как себе.

— Сбережем, — твердо кивнула Дарья, со всей серьёзностью глядя на меня. — Спрячу под печь, ни одна собака не унюхает.

— Не просто сбережем, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Берите оттуда сколько нужно. Не жалейте, ешьте вдоволь, солите рыбу на зиму. Не стесняйтесь. Если на мену надо — тоже берите. Остальное пусть лежит как запас. На черный день или на случай, если прижмет. Это теперь наш общий схрон.

Дарья шмыгнула носом, отвернулась к печи, поспешно пряча глаза. Для неё, вдовы с девкой на выданье, это означало, что страшная голодная зима отменяется.

— Спасибо, сынок… — глухо сказала она. — Век не забуду.

Я выложил на стол сверток красного сукна.

— А это — вам. Подарок. Сарафаны сшейте или на ленты пустите, чтоб нарядно было.

Зоя тихо ахнула, потянулась к яркой ткани, как завороженная. В этом грязном, сером мире такой цвет казался чудом.

Я хотел было встать, собираясь в баню, но Дарья вдруг всплеснула руками, оглядывая меня с ног до головы.

— Ох, ты ж боже ж мой… Сиди! Куда ты в таком виде пойдешь?

Она подошла ближе, брезгливо тронула рукав моей рубахи, превратившейся в рваные, пропитанные кровью и грязью лохмотья.

— Пугало огородное, а не Кормчий… Стыд один.

Она решительно шагнула к сундуку, откинула крышку. Порылась на самом дне, доставая что-то бережно завернутое в холстину.

— Я берегла, думала — память… — пробормотала она, разворачивая сверток. — Да чего мертвым лежать, когда живым нужнее.

Она положила передо мной стопку одежды.

— Вот. Мужа покойного порты да рубаха. Лен хороший, плотный. Носи, Ярик. Ты теперь мужик в силе, тебе впору будет. И не спорь.

Я провел рукой по ткани, пахнущей сухими травами и домом. Не рвань с чужого плеча.

— Спасибо, Дарья, — сказал я искренне. — Добрая одёжка.

— Иди уж, — буркнула она, скрывая смущение. — Иди мойся, пока вода горячая, а то смердишь тиной и кровью, дышать нечем.

Я встал, прижимая к груди чистую одежду. У порога меня перехватила Зоя.

— Ярик, — шепнула она быстро, пока мать прятала белое золото. — Камень-то… «Куриный бог»…

— Здесь, — я показал ей запястье, где под грязным бинтом угадывался шнурок. — Сберег, Зоя. И он меня сберег.

Она просияла, зардевшись маковым цветом.

Я вышел в холодную темноту. Теперь — в баню, и спать.

У меня есть тыл. Есть дом, где меня накормят и оденут. Это стоит дороже любого серебра.

Баня была жаркой. С запахом распаренных берёзовых веников. Я сидел на полке, закрыв глаза, чувствуя, как кусачий жар выжигает из тела холод и усталость последних суток. Рана на предплечье щипала от жара, но я терпел — травы Щукаря вытягивали гниль.

Я был один. Остальные мужики уже помылись, и это было лучше всего. Только пар и тишина.

Я вышел в предбанник, вытерся насухо грубой холстиной и надел чистую рубаху и порты, которые дала Дарья. Они пришлись почти впору, лишь в плечах чуть свободно, но это не беда.

Свежий, чистый, я вошёл в общий барак. Внутри храпели, густо разило кислой брагой. Я прошел к своему месту у натопленной печки, рухнул на жесткие нары и, закинув здоровую руку за голову, уставился в закопченный потолок.

Тишина. Покой. И в этой тишине я, наконец, мог трезво думать.

Крыв больше не угроза, а просто бешеная, побитая псина, которую я осадил. Его вес в ватаге помножен на ноль. Да только Крыв не главная беда. Он был лишь чужим топором.

Волк. Вот кто настоящая угроза. Хитрый, жадный до власти, терпеливый. Он метит на место Атамана, сбивает вокруг себя стаю и ждёт часа. Ну а я тот, кто ломает его схемы и мозолит глаза своей удачей.

Я открыл глаза, вглядываясь в темень под крышей.

Что я могу сделать с Волком?

Первая мысль была простой: убить. Подстроить случай в следующем рейде. Нож в спину в свалке, толчок на скользких досках.

Способов полно, и Дар поможет мне сделать это без следов.

Но… это путь дурака. Убью Волка — и что дальше? Ватага потеряет лучшего воина.

Волк вожак абордажников, стержень «белой кости». В сече ему нет равных. Он лезет на чужой борт первым, и люди идут за ним в самое пекло. Кто поведет мужиков резать бусурман, если Волка не будет? Гнус? Рыжий? Я?

Мое место на руле, а не под чужими стрелами. Мне нужен тот, кто умеет лить кровь и не морщиться. Мне нужен Волк. Живой, злой и на моей стороне.

Мысль дикая. Волк спит и видит меня в могиле.

Как заставить такого зверя тянуть мою лямку? Как приручают матерых псов?

Я вспомнил старую истину: Волка кормят ноги, а человека гонит вперед жадность.

Волк хочет золота, славы и власти. Он скалит зубы не потому, что я есть, а потому что я забираю ту славу, которая, как он свято верит, должна принадлежать ему. Он — воин по крови, а вынужден горбатиться с мешками соли и перебиваться крохами, ставя шкуру на кон за гроши.

А я знаю, где лежит настоящее золото и как пройти туда, где остальные сломают шеи.

План по кускам начал складываться в разуме.

Я не должен вставать Волку поперек дороги и отбирать его добычу. Мне нужно дать ему больше, чем он сможет унести сам. Перенаправить его жажду наружу.

Нужно стать его проводником к той силе, о которой он только грезит. Сделать так, чтобы его собственная алчность надела на него ошейник. Дать ему такую цель, ради которой он забудет про свою спесь.

Цель, ради которой он сам встанет мне за спину, потому что без меня к этому золоту не дойти.

Завтра я иду к Атаману и буду предлагать.

И начну я с Волка.

Шагнешь наверх — и назад нельзя, Там, внизу, ждут твои «друзья».

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Я проснулся до рассвета. Лежал на жестких нарах, слушая богатырский храп и сопение десятков глоток. В бараке стоял мощный, хоть топор вешай, дух перегара. Ватага спала после Дулёжа.

Голова была ясной. Усталость отступила — не до конца, тело еще ныло, но разум работал четко. Баня смыла грязь, сон вернул силы. Я лежал и смотрел в темноту потолка, прокручивая в голове план. Каждое слово, которое скажу, каждый жест.

Сегодня я пойду ва-банк.

Ждать нельзя. Вчера я победил Крыва. Сегодня я герой, но память у толпы короткая. Если я затяну, Волк оправится от удара, перегруппируется и ударит первым. Мне нужно перехватить инициативу. Заставить их играть по моим правилам.

Я бесшумно, чтобы не скрипнуть досками, скатился с нар. Привычным движением намотал сухие онучи, сунул ноги в кожаные обувки, туго перетянув лодыжки ремешками, и шагнул за дверь.

Снаружи в лицо сразу дохнуло стылой речной сыростью. Пронзительная свежесть ранней весны всё ещё кусалась, забираясь под одежду и заставляя зябко повести плечами.

Гнездо после вчерашнего дулёжа словно вымерло. Над раскисшей землей полз сизый туман, а у дальнего частокола одиноко горбился сонный дозорный, опираясь на копье.

Я направился к избе Щукаря, стараясь не чавкать грязью. Коротко постучал три раза. За дверью завозились, скрипнули половицы. Засов лязгнул, и на пороге появился старик — в исподнем, заспанный, всклокоченный как леший.

— Кого нелегкая… — начал он сипло, но увидел меня и осекся. — Кормчий? Ты чего в такую рань? Тебе ж отлеживаться надо.

— Не до сна, старик, — сказал я тихо. — Пусти. Разговор есть.