Щукарь пожевал губами, глядя на меня цепко, потом отступил:

— Заходи, коль пришел.

В его берлоге было тепло и пахло сушеными травами. Щукарь подбросил щепы в угли, раздул огонь. Пламя осветило его хмурое лицо.

— Ну? — он повернулся ко мне, опираясь на кочергу. — Случилось чего? Рана открылась?

— Рана в порядке, — я сел на лавку, не дожидаясь приглашения. — Я прямо сейчас иду к Бурилому. Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Щукарь замер. Вытаращился на меня как на умалишенного.

— К Атаману? В такую рань? — он покрутил узловатым пальцем у виска. — Ты белены объелся, малёк? Атаман после дулёжа тяжелый, спит небось. Разбудишь — он тебя пришибет и не спросит, как звали.

— Не пришибет, — ответил я спокойно. — Вчера мы притащили ему гору чистой соли, я спас корабль и осадил Крыва. Сегодня я для него — удача. Он выслушает.

Щукарь пожевал губами, глядя на меня недоверчиво.

— Смотря что ты петь ему собрался. Если ту дурь про Юг и бусурман — он тебя вместе с лавкой в окно выкинет.

— Это не дурь, дед. Мы сидим в болоте и режем своих же торгашей за мешок крупы. Атаман топчется на месте. Я иду предложить ему куш, от которого его жадность перевесит любую осторожность и мне нужен ты, как старший, которого он уважает.

Старик тяжело вздохнул, скребя грудь пятерней.

— Ты смерти ищешь. Прийти к вожаку и сказать, что он мелко плавает? Это бунт. Да там еще и Волк наверняка трется, он к Атаману вхож когда угодно. Увидит тебя — сразу за топор возьмется.

Я зло усмехнулся:

— Я на это и рассчитываю. Мне Волк там и нужен.

Щукарь смотрел на меня. В его глазах боролись сомнение и понимание того, что я затеял какую-то очень грязную, но хитрую игру. Любопытство победило.

— Ох, малёк… — выдохнул он, качая головой. — Свернешь ты шею. Но больно уж складно звонишь.

Он потянулся за штанами:

— Жди на крыльце. Оденусь. Посмотрим, как ты свою голову в пасть медведю класть будешь.

Мы шли молча. Щукарь семенил чуть впереди, стараясь не вязнуть в раскисшей грязи, я ступал следом, прокручивая в голове предстоящий разговор.

Изба Атамана возвышалась в самом центре лагеря — сруб из вековых почерневших стволов, похожий на спящего медведя. У самого крыльца Щукарь замялся. Обернулся, впившись в меня вопросительным взглядом: мол, последняя возможность остыть и повернуть назад.

Я лишь коротко мотнул головой. Поднялся на ступени, дважды с силой ударил кулаком в створку и, к немому ужасу деда, не стал дожидаться хозяйского окрика. С нажимом вдавил кованую скобу, толкнул дверь плечом и перешагнул порог. Старик юркнул следом, и я прямо спиной чувствовал, как он сжался в ожидании удара.

Мы лезли в самую пасть.

Внутри стоял жар. Вдоль бревенчатых стен темнели широкие лавки, заваленные звериными шкурами, а в углу горел очаг, отбрасывая на лица пляшущие тени.

У массивного стола стояли двое. Бурилом — без брони, в простой исподней рубахе с распахнутым воротом. Волосы всклокочены, лицо после вчерашнего дулёжа хмурое и похмельное, но взгляд, поднятый от развернутой карты, был ясным.

И Волк. Он нависал над столешницей напротив Атамана, уперевшись в доски кулаками, и что-то яростно ему втирал. Когда дверь со стуком ухнула о стену, он осекся на полуслове. Резко повел головой на звук и увидел меня. Его лицо, и без того искаженное злобой, мгновенно налилось дурной кровью.

— Что… — начал было Атаман, но Волк не дал ему договорить.

— Ты охренел, щенок⁈ — рявкнул он, срываясь на рык. — Куда прешь не звано⁈

Рука Волка метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти топора. Он сделал шаг от стола, разворачиваясь ко мне всем телом. В его глазах читалось желание пустить кровь.

Атаман тоже посмотрел на меня с холодком, как на покойника.

— Ты поперек слова лезешь, Кормчий, — произнес он тихо, но в этом тоне угрозы было больше, чем в лае Волка. — Без спросу. В наглую. В дом ко мне врываешься, как к себе в барак.

Он сделал паузу.

— Обрехивайся. Живо. Или пожалеешь, что вообще проснулся сегодня.

Щукарь за моей спиной вжался в косяк. Старик понимал: одно кривое слово, и здесь будет мокрое место.

Волк сделал ещё шаг ко мне. Ноздри его раздувались, грудь ходила ходуном.

— Ты хоть чуешь, что за такое глотку перерезают? — прорычал он, понизив голос до хрипа. — Знаешь, скольких я на дно пустил за меньшую дерзость?

Я не отступил и встретил его взгляд спокойно, глядя прямо в его зрачки.

— Знаю, — ответил я. — Но я всё равно здесь.

Волк замер. Мой ответ сбил его с ритма. Спокойствия он точно не ждал

Атаман перевел взгляд с Волка на меня. Прищурился. Он взвешивал: дать мне сказать или сразу свернуть шею за наглость. Любопытство пересилило гнев.

— Говори, — бросил он наконец. — Но гляди, малёк… Если ты мне пустое принёс или время моё тратишь — отсюда тебя вынесут вперед ногами. Я лично тебе кадык вырву за подобную дерзость и не погляжу, что ты полезен.

Я кивнул, принимая условия. Посмотрел на Волка, потом обратно на Атамана.

— Вчера мы взяли караван, — сказал я чётко и громко. — Белая соль, железо, зерно. Добрая добыча. Ватага сыта, зимовку переживем спокойно. Это твоя заслуга, Атаман.

Бурилом слушал молча, с непроницаемым лицом, но я заметил, как чуть расслабились его плечи — признание заслуг ему льстило.

— Но это — потолок, — продолжил я жестко, глядя ему в глаза. — Для этих мест это предел.

Волк фыркнул, кривя рот:

— Ты вломился сюда, щенок, чтобы рассказать нам, какие мы молодцы?

Я проигнорировал его, не сводя глаз с вожака.

— Мы рискуем головами одинаково, Атаман — что за мешок соли, что за бусурманский струг. Кровь льем одну и ту же. Сидим в этом болоте, режем мелких купцов за льняные тряпки да железо и радуемся, что выжили. Меняем жизни на еду. Это тупик. Мы топчемся на месте, когда могли бы брать настоящее богатство.

— Да ты страх потерял! — взорвался Волк. Он сорвался с места, шагнул ко мне, занося руку для удара, но Бурилом рявкнул так, что с потолка посыпалась сажа: — Волк. Стоять!

Волк замер, тяжело дыша, в шаге от меня. Сжав кулаки, он сверлил меня бешеным взглядом. Атаман прошел несколько шагов, остановился передо мной и взглянул сверху вниз.

— Ты, приблуда, который еще вчера подыхал в грязи, учишь меня, как кормить ватагу? — произнес он неторопливо, разглядывая меня, словно диковинку.

Он наклонился ближе, и голос его стал опаснее:

— Мы будем жить сыто благодаря этой «соли». Объясни мне, Кормчий, почему я прямо сейчас не должен снести тебе башку за твою дерзость? Ну⁈

Я выдержал его тяжелый взгляд.

— Потому что я проложу путь на Юг. К Большой Воде. Туда, где заморские караваны, и где добыча стоит того, чтобы за нее лить кровь.

Атаман замер. Волк за его спиной громко, издевательски хмыкнул.

— На Юг? — переспросил Бурилом, выпрямляясь, и лицо его потемнело. — Через Зеленую Глотку, где князья цепи натянули? Или ты, дурак, про Чёртову Прорву сейчас заикнуться решил?

— Про неё.

— Это могила, — звонко, как гвоздь вбил, отрезал Атаман. — Лучшие кормчие пытались пройти старым руслом. Никто не вернулся. Ни щепки не всплыло. Избави Боги туда сунуться.

— Они не вернулись, потому что шли вслепую, Бурилом, — сказал я, делая шаг вперед. — Они гадали на удачу, а я не гадаю. Я читаю воду. Вы оба видели это в Змеиных Зубах и потом. Для слепого Прорва непроходима. Для меня — просто сложный путь. Я найду дорогу.

Волк зло и глумливо рассмеялся.

— Атаман! — он обернулся к вожаку, кривя рот. — Ты слышишь это? Малёк, который с нами без году неделя, уже указывает тебе, куда вести ватагу! Он еще вчера грязь месил, а сегодня возомнил себя умнее старых мастеров, что в Прорве сгинули! Откуда тебе знать, щенок? Старик нашептал? — он бросил презрительный взгляд на Щукаря, а потом сделал паузу, наслаждаясь моментом.

Голос его стал язвительным:

— Ты хоть понимаешь, что такое Прорва? Туда матерые волки боятся нос сунуть! Там течение корабли в щепу крошит! А ты, недоучка, возомнил себя богом? Поведешь нас на убой?