Я с хрустом выдернул свой клинок из его ноги. Крыв скуляще завыл.

В груди клокотала злоба. Я шагнул к нему, занося окровавленную сталь, чтобы вскрыть его глотку и закончить дело. Оставлять его в живых нельзя.

— Железо упало! — вдруг сорванным голосом рявкнул Волк с откоса.

Его лицо перекосило. Видеть, как тощий новичок казнит матерого бойца, словно свинью — это был плевок в лицо всей «белой кости».

— Железо в воде! — снова крикнул Волк, глядя на вожака. — По Закону Берега — кто сталь выронил, тот проиграл! Лежачего пусторукого не режут!

Атаман шагнул к самой кромке воды.

— Остынь, Кормчий, — его бас ударил по ушам, перекрывая плеск реки и гомон толпы. — Волк дело говорит. Кровь пролита. Обида смыта.

Бурилом смерил взглядом скулящего Крыва:

— Опусти нож, Кормчий.

Лезвие замерло в пяди от шеи Крыва. Я тяжело дышал, глядя в его расширенные от ужаса глаза. Идти поперек слова Атамана сейчас, на глазах у всей ватаги — это испортить только что заслуженное уважение.

Я медленно опустил руку. Сплюнул в красную от крови воду рядом с его лицом.

Молча наклонился. Запустил свободную ладонь в ил, нащупал шершавую рукоять выпавшего ножа Крыва. Вытащил. Выпрямился, заставив деревянные от усталости ноги держать меня ровно.

Больше не глядя на скулящего врага, я развернулся и вышел из реки на твердый песок. Подошел к Бурилому вплотную и бросил грязный нож Крыва прямо к сапогам вожака.

— Суд чести состоялся, — сухо прохрипел я.

Друг может предать, а враг — убить, Но лишь тебе здесь решать, как быть.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман смотрел на нож Крыва, лежащий в грязи у его сапог. Потом поднял взгляд на меня. Я стоял перед ним — босой, мокрый с головы до ног. Держался прямо только усилием воли, чувствуя, как мир вокруг начинает предательски крениться.

Боевой угар уходил, оставляя взамен свинцовую тяжесть.

Атаман медленно кивнул:

— Суд состоялся.

Два слова. Просто констатация факта. Точка.

Толпа выдохнула. Люди зашумели, обсуждая поединок. «Чёрная кость» ликовала сдержанно, но искренне. Гнус хлопнул Рыжего по плечу, оба оскалились. Щукарь стоял у края круга и смотрел на меня с суровой отцовской гордостью.

«Белая кость» переглядывалась с мрачными лицами. Волк стоял в стороне, не меняя позы. Его пальцы нервно постукивали по предплечью. Он сверлил меня взглядом. В его глазах читалось новое узнавание — «Малёк» оказался зубастым. Старые схемы больше не работают.

Атаман сделал небрежный жест рукой в сторону воды:

— Помогите ему.

Двое бойцов из свиты Волка неохотно двинулись к реке. Вошли в воду, подняли Крыва под руки. Тот глухо застонал, когда попытался опереться на пробитую ногу.

Когда его проносили мимо, Крыв вскинул голову и посмотрел на меня через плечо. В его мутном взгляде больше не было ярости. Он окончательно потерял всё: свой вес в ватаге и место у руля.

Волк наконец отлепился от места, а потом просто развернулся и пошёл следом за своими людьми. Вся «белая кость» двинулась за ним, как волчья стая за вожаком. Забава кончилась.

Атаман посмотрел на меня ещё раз, кивнул коротко, как равному, и направился к складам, раздавать приказы.

Я остался один на пустом берегу.

И тут меня накрыло.

Усталость ударила, как обухом по затылку. Ноги превратились в вату, горизонт качнулся и поплыл. Перед глазами заплясали черные мушки. Руки затряслись так, что я едва не выронил свой трофейный клинок. Две ночи без нормального сна. «Змеиные Зубы». Бой с караваном. Обратный путь и эта дуэль, выпившая меня до дна. Тело, работавшее на износ, теперь требовало платы.

Я сделал шаг, пытаясь уйти с мокрого песка, но колени подогнулись. Земля ушла из-под ног. Я бы рухнул лицом в грязь, но чья-то рука перехватила меня под локоть. Удержала.

— Тихо, Кормчий, — знакомый голос прозвучал у самого уха. — Ты ж еле живой. Не падай.

Я с трудом повернул голову. Щукарь. Старик стоял рядом, подставляя костлявое плечо.

— Держись за меня, малёк, — сказал он мягко, совсем не по-бандитски. — Пойдём. Отогреешься, да рану обработаем. Никак она у тебя не заживет.

Я хотел было огрызнуться, что дойду сам, но язык присох к гортани. Голова гудела набатом, мысли путались, поэтому я просто кивнул. Щукарь перехватил меня покрепче, закинул мою руку себе на шею. Я навалился на него — не всем весом, но достаточно, чтобы не клевать носом землю.

Мы двинулись прочь от реки. Щукарь вёл меня медленно, обходя рытвины. Ватаге было уже не до нас — народ, возбужденный дракой и видом добычи, стягивался к бочкам с брагой.

Уже на подходе к избам сзади послышался топот легких ног.

— Ярик!

Нас нагнали. Зоя подбежала первой, лицо бледное, глаза огромные от страха. Она потянулась было поддержать меня с другой стороны, но замерла.

Следом подоспела Дарья с решительным видом, губы поджаты в нитку.

— Давай нам его, Щукарь, — сказала стряпуха безапелляционно. — У нас вода горячая готова и тряпицы чистые есть. Мы его выходим.

Щукарь мотнул головой, не сбавляя шага, но я высвободил локоть из его хватки. Мне нужно стоять самому. Пусть качает, пусть ноги ватные, но перед своими я висеть на старике не буду.

— Не сейчас, бабы, — буркнул Щукарь, видя, что я остановился. — Не до вас ему.

— Так он же еле стоит! — всплеснула руками Зоя, и в голосе её звякнули слёзы. — Кровь вон… Ему лежать надо!

— Цыц! — гаркнул было старик. — Ему тишина нужна…

— Отставить, — оборвал я их обоих. Голос прозвучал сипло, но твердо. Я выпрямился, загоняя боль на задворки разума, и посмотрел на Зою. Она тут же осеклась, встретив мой взгляд.

— Не надо меня хоронить, Зоя, — сказал я спокойно. — Живой я. И не такое бывало.

Я перевел взгляд на Дарью. Она смотрела внимательно. Не истерила, ждала решения.

— Дарья, — сказал я. — Щукарь дело говорит. Нам переговорить надо. С глазу на глаз. Это не ждет.

— А рана? — спросила она строго.

— Рана потерпит, а вот живот — нет, — я усмехнулся. — Сварите чего-нибудь горячего, и если одежда какая сыщется — буду благодарен. Я закончу со стариком и приду к вам. Сам приду.

Дарья кивнула. Она увидела то, что хотела: я в своем уме, на ногах и командую.

— Добро, — сказала она коротко. — Идём, Зойка. Не мешай. Слышала, что Кормчий сказал? Жрать он хочет, а не сопли твои слушать.

Она утянула упирающуюся девушку в сторону поварни. Зоя оглядывалась, но пошла.

Я выдохнул и снова кивнул Щукарю.

— Идём, старик. Теперь веди.

Щукарь хмыкнул, глядя на меня с новым уважением.

— Ишь ты… Оклемался. Ну, пошли, раз такой резвый.

Старик привел меня к собственной избе. Маленькая, вросшая в землю по самые окна, она выглядела как берлога одинокого зверя. Он толкнул дверь плечом, ввел меня внутрь. Пахнуло сухими травами, дегтем и старым деревом.

Щукарь усадил меня на широкую лавку, а сам захлопотал у очага. Чиркнул огнивом, раздул трут. Огонь неохотно лизнул щепу, а затем весело занялся, выхватывая из темноты пучки трав под потолком и рыболовные сети по углам. Старик достал с полки глиняный кувшин, плеснул воды в деревянную миску. Плюхнул туда же какой-то бурой жижи из пузырька — по избе поплыл резкий запах.

— Рукав закатай, — скомандовал он. — Показывай, что там у тебя. Как бы заразы не занесло.

Я, скрипя зубами, стянул мокрую, липкую ткань с левого предплечья. Зрелище было так себе. Крыв меня не достал, но рана снова закровила. Свежая корка лопнула, края разошлись, сочилась темная кровь. Щукарь осмотрел руку, поцокал языком:

— Жить будешь. Гноя нет, потому что прошлый раз обработали. Просто мясо разошлось от натуги, но если будешь так скакать и дальше — придется шить. Сколько раз уж она у тебя расходилась.

— Понял, — прохрипел я.

— Живучий ты, Малёк.

Он макнул тряпицу в вонючий раствор и без предупреждения прижал к ране. Я зашипел, выгнулся дугой. Жгло так, будто приложили раскаленное железо.