Команда неохотно зашевелилась. За день устали все, но деваться некуда. Гребцы потянулись к зарослям рубить лозу, кто-то поволок с палубы мешки с сухарями.

Атаман шагнул ко мне вплотную. Навис горой, заслоняя звездное небо, и понизил голос до рычащего шепота:

— Ты был прав насчёт течения. Я о нем знал, а Щукарь подтвердил. Значит, не брешешь и цену себе не набиваешь.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в переносицу.

— Я не знаю, кто тебе шепчет, Малёк, и выпытывать не стану, — голос Атамана звучал глухо. — Пока твоя чуйка работает на ватагу и приносит добычу — мне плевать, откуда она взялась.

Я не отвел глаз, слушая вожака.

— Завтра от тебя зависит всё дело, Кормчий, — Бурилом чуть подался вперед. — Я на тебя поставил перед всей стаей. Покажи им, что я не ошибся. Не подведи.

— Не подведу, Атаман.

Он весомо, по-мужски хлопнул меня по плечу. Силищи все же Бурилом был немерянной:

— Добро. Иди к ладье, помогай. Нечего в темноте столбом стоять.

Я подошёл к борту, подхватил охапку срезанного ивняка и начал плотно вплетать влажные, пахнущие ветви в веревочную оснастку.

Ночь сгущалась стремительно. Из-за крон ивняка, перекрывающего небо, темнота в заводи стояла такая плотная, что хоть глаз коли.

Управились быстро. Ватага работала слаженно и без лишнего трепа. Ветки камыша и лозы укрыли борта, нависли над палубой лохматым шалашом. Вскоре ушкуй исчез. На его месте вырос пологий холм, сросшийся с берегом — со стороны реки нас теперь не высмотрел бы и филин.

Атаман обошел тайник кругом, довольно крякнул:

— Годится. Теперь слушать.

Он обвёл людей взглядом.

— Выставить дозор. По двое. Первая стража — Шрам и Лихо. Встать у горловины протока, глаз с реки не спускать. Услышите неладное — будить меня тихо. Смена по моей команде. Остальным — спать. Как начнёт сереть — подъем. До того момента — тишина, как в могиле.

Шрам и Лихо молча подхватили топоры и растворились во мраке, уходя к устью. Ватага начала устраиваться на ночлег. Кто-то мостился прямо на досках под навесом из веток, кто-то падал на остывающий песок, подкладывая кошмы, а под голову жесткие мешки.

Ужинали вслепую, наощупь. Я сел у самого борта, достал кусок вяленой рыбы и вгрызся в жесткое мясо. Рыба была дубовой и соленой до горечи, но после бешеного дня на воде казалась слаще меда.

Рядом, покряхтывая, опустился Щукарь. В темноте он молча сунул мне в руку еще один толстый ломоть мяса из своих, дедовских запасов.

— На, Малёк. Жуй. Завтра хребет ломать придется, дурь тебе понадобится.

Я принял еду, коротко кивнув в пустоту. Мы жевали в глухой тишине, слушая, как чавкает грязь под сапогами дозорных и тихо плещется вода.

— Спать будешь? — глухо спросил старик.

— Попробую.

Щукарь хмыкнул в бороду:

— Пустое это. Я твою породу чую. Ты из тех волчат, что перед сечей глаз не смыкают. Мысли спать не дают, так?

Он прав, крыть было нечем. Старик дожевал, вытер сальные пальцы о штаны и с кряхтением поднялся:

— Ладно. Пойду я. Старым костям покой нужен, а ты давай, тоже приваливайся. Может и удастся хоть ненадолго глаз сомкнуть

Он ушёл под навес, завернувшись в кошму.

Лагерь затихал. Недалеко ворочались, кто-то уже засвистел носом во сне. Бурилом лег у мачты, привалившись к ней спиной — так лучше было видно вход в затон. Волк устроился на носу, отдельно от всех.

Я привалился затылком к борту, сунув под голову мешок. Ночь тянула тепло жадно, по-весеннему бесстыдно. Закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но в голове крутилась река и события сегодняшнего дня.

Я открыл глаза. Холодные звезды смотрели равнодушно. Рука сама скользнула к рулевому веслу и легла на дерево. Гладкая рукоять приятно холодила кожу, успокаивая.

Дар проснулся сам собой. Легко, без натуги и боли в висках.

Я скользнул сознанием сквозь толщу воды, опускаясь на илистое дно заводи. Под днищем нашего ушкуя суетилась стайка мальков — крошечные искорки суетливой жизни в черной бездне. Я лениво потянулся чуть дальше, к выходу из протока, расширяя круг…

И вдруг замер.

По воде прошла дрожь.

Слабая, едва уловимая, но она повторялась и шла по воде в четком такте.

Сон слетел мгновенно, словно меня окатили ледяной водой. Я подобрался, намертво вцепившись в руль, и потянулся Даром навстречу этой мерной, надвигающейся поступи реки.

Бум… шшш… Бум… шшш…

Это были вёсла. Много вёсел. Десятки лопастей, вспарывающих воду в едином ритме. Они толкали тяжёлые посудины, прущие натужно, ломая встречное течение.

Какого лешего?

Я вслушивался, двумя руками ухватив потесь. Звук шел снизу, оттуда, откуда мы ждали гостей. Я чуял даже не сами ладьи, а накатную волну, которую их носы гнали перед собой.

Твою мать. Они решили идти вглухую. Под покровом ночи, пока река пуста проскочить опасные места. Значит у них есть кто-то очень опытный, раз они решили так рисковать. Хитрые, битые твари.

Сон как рукой сняло. Атаман ждёт их по свету. На утреннем ударе завязан весь расчет. А купцы уже здесь.

Промедлим хоть на пару вздохов — они пройдут мимо излучины. Добыча уплывет, и мы останемся сосать лапу.

Я резко поднялся, оглядывая спящий лагерь. Атаман лежал у мачты неподвижной горой. Волк глухо посапывал. Щукарь давал храпака. Дозорные у горловины протока пялились во мрак, но толку от них было с гулькин нос. Глазами в этой смоле ничего не высмотришь, а ушами они зацепят плеск, только когда караван поравняется с нами. Будет поздно.

Я отпустил весло и в два бесшумных шага оказался у мачты.

— Атаман, — мой резкий, свистящий шепот ударил по ушам не хуже крика.

Бурилом метнулся с настила диким зверем. Рука уже намертво сжимала топорище, глаза оглядывали темноту. Ватага заворочалась, просыпаясь: кто-то глухо матюгнулся, звякнула сталь выхваченных засапожников.

Атаман нашел меня взглядом.

— Что? Напали? Откуда? — прорычал он едва слышно.

— Идут, — выдохнул я, не повышая голоса, но чеканя слова. — Купцы идут три ладьи. Прямо к нам вверх по течению.

Атаман замер. Встрепенувшаяся команда застыла, таращась на меня в потемках.

— Что ты мелешь, Кормчий? — тяжело бросил Бурилом, опуская топор, но не разжимая пальцев. — Какой, к бесам, караван? Ночь глухая.

— Они идут ночью, — я шагнул к нему вплотную. — Несколько лодей. Груженые хорошо, сидят глубоко. Решили проскочить по темноте, чтоб безопасней.

Над палубой повисла тишина. Тридцать пар глаз смотрели на меня, потом переводили взгляд на вожака.

Бурилом давил меня немигающим взглядом. В нем боролись остатки сна, недоверие и звериная настороженность хищника. Он взвешивал: рехнулся малец или говорит дело.

— Уверен? — спросил он хрипло, выдыхая мне в лицо чесночным духом.

— Да. — Я не отвел глаз. — Я чую их. Они еще за поворотом, но идут прямо в капкан. Если не снимемся сейчас — упустим.

В волчьей стае закон простой: Кто выше всех — тот и будет свой.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман стоял неподвижно, буравя меня взглядом. Вся ватага замерла, поглядывая друг на друга. Все ждали.

Бурилом молчал. В его голове сейчас качнулись весы: поверить мальчишке с речным чутьем или здравому смыслу, который твердит, что купцы по ночам спят.

Вдруг он резко кивнул сам себе:

— На воду! Живо!

Мужики бросились за работу. Проверяли оружие, натягивали брони, рванули снимать маскировку. Сон слетел мгновенно.

— Сбрасывай кусты. — зарычал Атаман, уже не таясь. — Шевелись, черви. Гребцы — за вальки. Кормчий — на руль.

Я метнулся на корму, вцепился в рукоять потеси обеими руками. Погрузил лопасть в черную воду. Дар тут же лизнул ладони ледяным холодом.

Бум… шшш…

Дрожь воды никуда не делась. Только стала ближе. Огромные корпуса резали реку где-то ниже по течению.

Ватага спешно сбрасывала маскировку. Ветки летели за борт и на мокрый песок. Ушкуй сбрасывал зеленую шкуру, снова превращаясь в хищника. Гребцы падали на скамьи и хватали вёсла.