Я чуть приподнял голову.

— Какие бусурмане? — переспросил Лось.

— Те, что с Юга по большой воде идут. Из-за Чертовой Прорвы, — пояснил ветеран. — Вот там — куш так куш. Они с золотом ходят, с камнями, с шёлком. Одной такой ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять и самому князем сесть.

— Размечтался, дурень, — хмыкнул его сосед. — Туда соваться — верная смерть. Прорва не пускает, там Зубы наши ручейком покажутся. Да и степняки по берегам лютуют. Атаман туда сроду не пойдет. Дураков нет голову класть.

Я замер. Руки на гладком дереве руля сжались сами собой.

Юг. Чертова Прорва. Золото. Одной ладьи хватит, чтобы свою дружину нанять.

Вот то, что мне нужно.

Соль — это просто способ пережить зиму, не сдохнув с голоду, а мне нужна казна, чтобы подняться над ватагой и стать силой. Если Атаман боится соваться в Прорву из-за гиблой воды, то для меня, с моим Даром — это распахнутая дверь.

Шаги по палубе прервали мысли. Атаман подошел ко мне, возвышаясь горой. Он посмотрел на меня сверху вниз, потом молча положил ладонь мне на плечо.

— Глаза у тебя зоркие, Кормчий, — произнес он рокочущим басом. — Или духи речные тебе нашептывают — мне едино.

Он наклонился ближе:

— Без тебя мы бы с голым задом вернулись. Спали бы в кустах, пока добыча уходит. Ты почуял их во тьме и вывел нас чисто.

Бурилом убрал руку и развернулся к команде.

— Слушать всем! — рявкнул он, перекрывая плеск весел. — Сегодня мы взяли богатый куш! И это — заслуга Кормчего!

Он ткнул в меня пальцем:

— Он привел нас к добыче вслепую! Кто косо на него посмотрит — будет иметь дело с моим топором! Уяснили⁈

Ватага одобрительно загудела. Щукарь подмигнул мне с банки. Гнус и Рыжий вскинули кулаки. Даже хмурые бойцы «белой кости» молча закивали.

Я скосил глаза на Волка. Тот стоял у борта, напоказ поправляя оселком лезвие топора. Он не смотрел на меня и о чем-то напряженно думал.

Атаман вернулся на нос. Осевший под тяжестью груза ушкуй грузно переваливался на волне, возвращаясь в Гнездо.

Голова гудела, плечо под повязкой дергало от ноющей боли, но внутри я был спокоен и собран. Место на ушкуе я закрепил делом. Защиту вожака получил. Теперь нужно двигаться дальше.

Удел лить кровь за еду меня не устраивает. Значит, нужно думать, как добраться до бусурман на Юге.

Надо вытрясти из Щукаря всё, что он знает про эту Чертову Прорву.

А кто оступился — тому конец,

Такой вот, брат, ледяной венец.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Двое суток каторги. Рассвет второго дня пути застал нас на выходе из Кривули — длинного, глухого протока, позволяющего обойти пороги по большой дуге. Небо на востоке налилось бледной кровью, солнце ещё не показалось, но ночь уже отступала, растворяясь в серой предутренней мгле. Здесь, в старом русле, вода стояла черная, заросшая по берегам камышом в человеческий рост.

Я стоял у руля, намертво вцепившись в гладкое дерево потеси. Вымотан. Насухо. Голова гудела колоколом. Вниз, к месту засады, мы летели птицей через Зубы, рискуя проломить днище, но выигрывая время. Обратно пришлось делать огромный крюк через гнилую воду.

Мой Дар работал на износ. Сначала ночной бой, потом бесконечная слепая проводка в этой болотистой кишке. Спали мы урывками, приткнувшись к топкому берегу на одну ночь. Иногда Щукарь подменял меня у потеси.

Весь следующий день ушкуй, осевший под тяжестью добычи, полз вверх по течению, неохотно раздвигая воду. Да ещё и парус не поставить — ветра, как назло, не было. Каждый сажень пути давался с боем.

К этому утру мои руки била мелкая дрожь. Речной холод пробрался так глубоко под кожу, что, казалось, кости покрылись инеем, но я стоял прямо. Вжимал спину в невидимую опору. Нельзя показывать слабость. Пока нога не коснулась причала Гнезда, я — Кормчий.

Мужики выглядели как ватага мертвецов. Гребцы сгорбились на банках, в полусне ворочая вальками. Кто-то клевал носом, проваливаясь в глухое забытье между гребками, но ритм не ломал. Клещ и Бугай, задающие темп на первых банках, сипло хрипели, но тянули. Добыча громоздилась прямо посередине ладьи, укрытая рогожами. Ушкуй сидел в воде так глубоко, что ленивая волна почти лизала край борта.

Атаман стоял у мачты с серым от недосыпа лицом. Глаза запали, но в развороте плеч читался триумф. Мы сделали это. Сходили за чужой кровью и вернулись со своей.

Щукарь на своей банке махал веслом размеренно, не сбивая дыхания. Старик точно был двужильным. Иногда он поворачивал голову, бросая на меня короткий взгляд из-под кустистых бровей. В его прищуре читалось скупое уважение. Мы вдвоем протащили эту неподъемную тушу через болото.

Впереди, наконец, посветлело. Стена камыша расступилась. Мы выходили в основное русло. До Гнезда оставалось всего ничего — пересечь широкий плес.

Вскоре показался дымок. Тонкие сизые струйки тянулись в небо от печных труб. Потом проступили силуэты изб — темные пятна на фоне светлеющего горизонта.

Затем я увидел причал, стапель, длинную крышу общинной избы.

Поселение только просыпалось. У воды двигались крошечные фигурки — женщины черпали воду, кто-то возился с сетями. И тут они нас заметили. Секундная заминка, а потом над водой разнесся звонкий крик дозорного мальчишки:

— Ушкуй! Идут!

Люди высыпали из изб — оставшиеся на охране мужики, женщины, старики, ребятня. Заливистый лай собак смешался с людским гомоном.

К тому моменту, как мы подошли к мосткам, на берегу собралось всё поселение. Они увидели осадку судна. Гору мешков возвышающуюся над бортами. Толпа радостно охнула, а потом заорала:

— Добыча!

— С победой!

— С жиром пришли!

Я стиснул зубы, отсекая гвалт. Сейчас главное — не опозориться на финише. Перегруженный ушкуй пер как неповоротливая колода. Он плохо слушался руля, норовя впороться носом в сваи.

— Оба борта — табань! — прохрипел я сорванным голосом. — Гаси ход! Левый — подгребай плавно!

Мы подошли к причалу по широкой дуге, ломая инерцию обратным гребом. Борт коснулся бревенчатых мостков мягко. Идеально. Гребцы со стоном бросили вальки.

Всё. Дошли.

Атаман первым перемахнул через борт на настил. Толпа почтительно отхлынула. Бурилом выпрямился, оглядел своих людей и вскинул кулак. Гвалт разом стих.

— Слушайте! — бас вожака ударил по ушам, перекрывая гул реки. — Рейд удался! Мы взяли караван! Добыча жирная! Железо, сукно!

Он выдержал паузу, обвел толпу горящим взглядом и рявкнул:

— И СОЛЬ! ПОЛНЫЙ БОРТ БЕЛОЙ СОЛИ!

Берег взревел так, что с ближних сосен, казалось, посыпалась хвоя. Соль! Жизнь! Сытая зима!

— Выгружаем! — скомандовал Атаман. — Мужики — под поклажу! Всё тащить на площадь, к большому очагу! Там делить будем! Женщины — столы накрывать! Ватага голодная, ватага сегодня гуляет!

Люди сорвались с места. Мужчины прыгали на палубу, подхватывали тяжелые мешки, с кряхтением тащили их по сходням. Женщины с радостным визгом кинулись к очагам и погребам. Дети путались под ногами, пытаясь разглядеть добычу.

В этой суматохе, поверх чужих голов и жадных рук, я искал другое.

И нашел. Чуть в стороне от общей свалки, у самой кромки берега, стояли Дарья и Зоя. Они не рвались к добыче, им было плевать на белую соль. Они напряженно высматривали кого-то на палубе.

Зоя, заметив меня у рулевого весла, вздрогнула. Быстрым движением она коснулась своего левого запястья. Там, где у меня под рукавом был спрятан её подарок-оберег.

Я устало дернул уголком губ и чуть приподнял левую руку в ответ.

Вернулся. Сберег.

Дарья, стоявшая рядом, заметила мой жест. Она сурово поджала губы, пряча облегчение, и кивнула мне. В её взгляде читалось простое и понятное: «Живой, чертяка. Жди горячей похлебки».

От этого кивка отлегло от сердца. Здесь меня ждали не только как добытчика с мешком соли. Меня ждали как своего.