Голос Бурилома прогремел над водой:

— РУБИ!

Я навалился на потесь, выравнивая ход. Ушкуй притерся к чужому борту. Борта сошлись впритирку, сдирая смолу. Палуба под сапогами упруго дернулась.

Ватага поймала этот толчок и слитно метнулась к левому борту.

— КРЮЧЬЯ! — заорал Щукарь.

Свистнула пенька. Железные кошки впились в высокий борт струга, заскрежетав по дереву.

— Охрану в реку! Гребцы — мордой в палубу, кто дернется — кончать! — рявкнул Атаман и прыгнул первым.

Он перемахнул через борт с легкостью, невозможной для его медвежьей туши. Топор сверкнул в свете упавшего факела, и первый же купеческий стражник рухнул с разрубленным плечом.

Волк метнулся следом, за ним — его псы. «Чёрная кость» не отставала. Бугай, Клещ и еще десяток крепких мужиков, побросав весла и выхватив железо, полезли на чужой борт, рыча от ярости.

На купеческом струге началась кровавая баня. Крики, лязг стали, глухие удары. Факел на носу освещал свалку дёрганым, багровым светом.

Щукарь остался на своей банке, навалившись грудью на валёк. Рядом с ним замерли Гнус, Рыжий и еще несколько мужиков — тертые речные волки и те, кто в сече слаб. У них другая работа, потому что если бросить весла, течение развернет и разобьет нас быстрее, чем вражеские топоры. Крыв тоже сидел на месте. Его лицо перекосило от желания кинуться в драку, но он не двинулся. Слово Атамана пригвоздило его к скамье.

Дар тянул жилы. Течение здесь было злым. Оно било в оба днища, пытаясь разорвать сцепку, развернуть корабли поперек потока.

Я чуял, как стонут борта и звенят от натяжения веревки.

— Правый борт — табань! — заорал я, перекрывая вопли. — Держать нос!

Щукарь рявкнул эхом, и оставшиеся на ушкуе гребцы навалились на весла, выгребая назад. Ушкуй вздрогнул, выравниваясь.

На купеческой посудине царила давка. Их гребцы, обезумев от ужаса, бросали весла и падали ничком, закрывая головы руками — жить хотели все.

Наши уже ломали строй охраны. В рыжих отсветах я видел Атамана. Он возвышался над толпой как демон. Его топор опускался размеренно и страшно, не зная промаха. Рядом крутился Волк, прикрывая Бурилома сбоку. Охрана купцов — человек пять в железе — пыталась огрызаться, но их смяли числом и лютой яростью.

Дар резанул холодом, и я перевёл взгляд на воду. Сцепленные корабли тащило вниз, а дно здесь было с гнильцой. Под килем — сажени полторы, чисто, но чуть правее, шагах в двадцати, поднимался каменный горб. Глубина там — воробью по колено. Если нас туда стянет — распорем брюхо обоим судам, и добыча пойдет на дно вместе с нами.

— Правый борт — навались! — рявкнул я. — Уводи от камней!

Щукарь и мужики на правом борту вгрызлись лопастями в воду. Ушкуй рванул влево, тяжело волоча за собой сцепленный струг прочь от каменного горба.

На палубе струга бой распадался на короткие стычки. Здоровенный стражник в стеганке перехватил топор и замахнулся на Бугая. Наш здоровяк даже пригибаться не стал — с рыком отбил древко краем щита и с хрустом всадил свой топор стражнику прямо под ключицу.

Какой-то тощий мужик в богатом плаще с воплем полез на борт, пытаясь сигануть в реку. Клещ перехватил его в полете, рванул за шкирку на себя и бросил на палубу, но убивать не стал.

Течение наливалось дурью. Мы прошли мыс, и река здесь, как я и чуял, начала разгоняться. Вода тащила нашу сцепку всё быстрее. Абордажные канаты затрещали, натягиваясь как струны.

— Правый борт — табань! — крикнул я, чуя, как корму начинает крутить. — Держим! Канаты лопнут!

Щукарь с мужиками навалились на весла, работая в обратный грёб, чтобы осадить туши. Вода вскипела бурунами, древки выгнулись дугой.

Две ладьи выровнялись на стрежне. Купеческий струг, намертво стянутый с нами железными кошками, покорно осел в воде. Его левые весла торчали вразнобой, как переломанные лапы жука.

Сеча кончилась.

Я пощупал Даром течение, отыскивая две другие лодки. Пусто. Они даже не дернулись на выручку. Увидев нападение, погасили огни и рванули прочь во тьму, спасая шкуры и товар.

На палубе захваченного судна вопли стихли, сменившись сиплыми хрипами и стонами. Атаман стоял посреди побоища, тяжело дыша. Вокруг валялось с полдесятка тел.

— ДОБРО! — рявкнул Бурилом, перекрывая гул ветра. — Бросай железо! Падай ничком, кто жить хочет!

Тени на палубе зашевелились. Уцелевшие охранники со звоном побросали оружие. Гребцы так и остались лежать, вжимаясь в доски. Атаман даже не глянул на них.

Он повернул голову к нашему борту:

— Кормчий! Выводи нас к берегу, на тихую воду! Сейчас товар щупать будем!

Я навалился грудью на потесь. Удерживать две ладьи на стремнине — работа не для тощих рук, река так и норовила выкрутить руль, но я вцепился в гладкое дерево намертво.

Ватага, забыв об усталости, кинулась потрошить добычу. Срывали рогожу, вспарывали тюки.

Волк пнул один из свертков, заглянул внутрь:

— Сукно! Крашеное!

— Здесь зерно! Пшеница! — жадно отозвался другой боец.

Гнус, орудуя чужим брошенным топором, сбил замок с окованного сундука у мачты и присвистнул:

— Железо в слитках! Доброе железо!

Но Атаман прошел мимо тюков и сундуков. Он шёл к центру палубы, где лежали неприметные мешки из плотной дерюги. Резанул ножом веревку, развязал горловину. Зачерпнул содержимое ладонью и поднёс к рыжему свету догорающего факела.

Крупные, чистые кристаллы вспыхнули белой искрой. Бурилом медленно растер крошево пальцами и лизнул ладонь.

— СОЛЬ! — выдохнул он, а потом рявкнул во всю луженую глотку: — СОЛЬ!!!

Ушкуй разразился ликованием.

— Соль! Белая!

— Чистая! Не зря кровь лили!

Гнус хохотал как полоумный, Бугай потрясал окровавленным топором, даже суровый Щукарь на веслах довольно крякнул в бороду.

Я на миг опешил. Столько радости из-за белой крошки?

А потом в голове щелкнуло. Весна же. Скоро пойдет рыба на нерест. В это время чистая белая соль — дороже серебра. Без нее весенний улов запасти на зиму невозможно, и ватага будет грызть кору лютой зимой. Купец вез настоящее сокровище, и мы только что сорвали куш.

Атаман вскинул руку, обрывая гвалт:

— Перегружаем! Живо! Хватать самое ценное!

Ватага набросилась на добычу. Тюки с сукном, мешки с зерном, слитки железа и драгоценная соль полетели через борт. Палуба ушкуя на глазах превращалась в купеческий склад. Я навалился на руль, чуя, как ладья тяжелеет, грузно проседая брюхом в холодную воду.

Когда последний мешок перекочевал к нам, Бурилом спрыгнул на родные доски. За ним подтянулись его волки — воняющие потом и чужой кровью, с шальными глазами.

— Отваливаем! — рыкнул Атаман. — Канаты рубить! Кормчий, уводи нас!

Звонко ударили топоры. Гнус и Рыжий оттолкнули струг баграми.

С чужой палубы на нас со страхом пялилась уцелевшая команда. Трупов оказалось не так уж много — рубили только тех, кто хватался за железо. Я смотрел на отдаляющуюся ладью и чувствовал мрачное удовлетворение. Значит, моя ватага состоит из прагматичных речных волков, а не из бешеных мясников. С такими можно работать.

Я притушил Дар, сбрасывая с головы лишнее напряжение, и скомандовал:

— Правый — табань! Левый — навались! Отходим!

Перегруженный ушкуй неохотно качнулся, отваливая от разграбленного судна. Течение тут же подхватило нас, потащило вниз. Купеческий струг остался позади.

Мы уходили во тьму. Река несла нас прочь. Гребцы работали вполсилы, лишь подправляя ход. Я вел отяжелевшую ладью строго по стрежню, скупо «ощупывая» дно Даром — с таким весом любая мель распорет нам днище от носа до кормы.

На палубе стихало. Бойцы вытирали оружие. Команда ликовала, предвкушая сытую жизнь. Для них эти мешки были пределом мечтаний.

Ну а я слушал разговоры.

— Знатная добыча! Соль чистая, как снег! — радовался Лось.

— На всю зиму с лихвой, — хохотнул другой.

— Эх, бусурмане бы сейчас попались, а не эти лапотники, — сплюнул в воду старый боец, вытирая топор о ветошь. — Но и так грех жаловаться.