Атаман стоял на носу. Его не сбросило при ударе, словно он намертво врос в настил.

Очень медленно Бурилом повернулся к нам.

Его лицо было страшным. В сгустившихся сумерках глубоко посаженные глаза казались черными провалами голого черепа.

Он посмотрел на меня. Задержал взгляд на окровавленной руке и на расщепленном планшире борта, где зияла свежая, белая рана содранного дерева.

А затем перевел взгляд на левый борт.

На Крыва.

Бывший кормчий сидел ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в весло, и затравленно смотрел в палубу.

В вечернем воздухе запахло смертью.

Если ты хищник — грызи и рви, Если добыча — в грязи плыви.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Гнус сидел на своей банке в середине и до боли сжимал весло. Его колотило.

Над рекой повисла давящая тишина. В ней слышался только далекий, затихающий гул Змеиных Зубов да тихий плеск воды о борт ушкуя, который медленно дрейфовал по течению.

Парень опасливо скосил глаза на корму. Там, намертво вцепившись здоровой рукой в борт, стоял Малёк. Левый рукав Кормчего пропитался кровью, красные капли мерно ударяли о палубу. Гнус не понимал, как этот тощий парень вообще держится на ногах. Любой другой уже валялся бы в беспамятстве, но Малёк стоял прямо. На его бледном лице не было страха. По нему вообще ничего нельзя было прочесть.

Малёк вообще пугал Гнуса. Иногда он казался страшнее Атамана, страшнее Волка. Сам-то Гнус знал свое место. Он помнил, как умирал от голода в полусгнившем домишке, пока его, вшивого и тощего, не вытащил за шкирку Игнат. Приволок в Гнездо, куском мяса поделился, отцом названным стал. Две зимы назад Игнат сложил голову в набеге, и жизнь Гнуса покатилась кувырком — начались постоянные пинки да зуботычины от старших, но он вытерпел. Вцепился в банку Игната мертвой хваткой и удержал её. Он был в ватаге своим, пусть и на самом дне стаи.

А Малёк был никем. Приблудыш, что жил хуже цепного пса. И вот этот заморыш, у которого даже права голоса не было, вдруг перестал гнуться. Встал, оскалился и попер на матерых волков.

Да ладно бы просто огрызался! Он чинил ушкуй, утирал каждый раз нос Волку, доводя его до белого каления, и пробился на корму. Стал Кормчим — человеком, от которого зависят жизни всех этих быков на ушкуе.

Для Гнуса, который привык выживать, пряча глаза и вжимая голову в плечи, это ломало всё, что он знал о жизни. Забитая дворняга не становится вожаком. Так не бывает. А Малёк стал. И от этого дикого, неправильного порядка у Гнуса липко холодело внутри.

Гнус перевел взгляд на Атамана. Огромная фигура Бурилома застыла неподвижным силуэтом на фоне темнеющего неба.

Вся команда словно окаменела. Тридцать мужиков замерли на своих местах, боясь даже вздохнуть. Гребцы так и не опустили весла, бойцы вжались в борта. Гнус чувствовал напряжение в воздухе. Вот-вот полыхнёт.

Крыв сгорбился на своей банке. Матерый речник сейчас был бледен как полотно и неотрывно смотрел на доски под ногами, словно моля их разверзнуться. Волк стоял чуть поодаль от Атамана и в его взгляде, брошенном на Кормчего, читалось откровенное удовлетворение. Щукарь тоже не сводил с мальчишки на потеси тревожного взгляда.

Мгновения тянулись для Гнуса мучительно долго. Наконец Бурилом повернул голову и перегнулся через борт. Он долго и внимательно изучал длинную, уродливую борозду на корпусе, где дубовая обшивка была содрана до самой белой сердцевины. Атаман молча оценивал глубину этой раны на теле корабля. Затем он выпрямился и развернулся лицом к команде. Внешне вожак оставался спокойным, но в его глазах горела такая ярость, что мужики в первых рядах невольно отпрянули назад.

И в эту звенящую тишину ворвался хриплый, полный злобы рык Бугая. Здоровяк вскочил со своей банки, сжимая кулаки.

— Ах ты гнида! — рявкнул он, уставившись на сгорбленного Крыва. — Ты что творишь, паскуда⁈

— Я сам видел! — тут же подскочил Клещ, багровея от бешенства и хватаясь за нож. — Он веслом в противоход ударил! На камень нас толкал, сука!

«Чёрная кость» взорвалась. Страх и дикое напряжение проклятых порогов вырвались наружу. Мужики повскакивали со своих мест, готовые разорвать Крыва.

— На дно нас пустить решил, падаль⁈

— Себя не жалко, так нас забрать удумал⁈

— За борт гниду! На куски порву!

Толпа гребцов, скаля зубы и хватаясь за оружие, качнулась к левому борту.

Гнус вжался спиной в борт, стараясь стать невидимым. Он ненавидел Крыва — в прошлую осень этот ублюдок выбил ему зуб просто за то, что Гнус споткнулся и толкнул его, но сейчас от ярости мужиков ему стало жутко.

Крыв вжался в скамью, его затрясло.

— Пасти захлопнули, смерды! — Волк шагнул наперерез, выхватывая топор. Его «белая кость» тут же ощетинилась сталью, оттесняя разъяренных гребцов. — Назад сдали, пока кишки на палубу не выпустил!

— Да он нас всех о гранит чуть не размазал! — взревел Бугай, выхватывая из-за пояса топор и делая шаг на десятника. — Сторонись, Волк!

— СТОЯТЬ!

Рёв Атамана ударил по ушам так. что Гнус аж пригнулся. Ушкуй, казалось, вздрогнул всем деревянным корпусом.

Мужики замерли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Волк не опустил топор, но Бугай нехотя сделал полшага назад.

Бурилом обвел давящим взглядом готовую к резне команду, задерживаясь на каждом лице. Посмотрел на Малька, скользнул взглядом по его окровавленной руке, сжал челюсти, но промолчал.

А затем перевел взгляд прямо на Крыва и двинулся к нему.

Каждый шаг Атамана гулко отдавался в повисшей тишине. Люди мгновенно расступались перед ним, опускали топоры и прятали ножи, освобождая проход, словно от надвигающегося на них лесного пожара.

Крыв поднял голову, увидел нависающую над ним гору и посерел лицом окончательно. Его толстые пальцы на рукояти весла затряслись мелкой дробью. Гнус смотрел на это с затаенным злорадством — тот, кто всегда бил слабых, сейчас сам трясся, как побитый пес.

Атаман подошел вплотную. Навис над ним, закрывая собой вечернее небо, взглянул пристально, а потом заговорил. Его голос был тихим, но от этого шепота у Гнуса по спине поползли мурашки:

— Ты что творишь, паскуда?

Крыв судорожно хватанул ртом воздух, но вместо слов из его глотки вырвался лишь жалкий хрип.

Атаман наклонился к нему ниже. Его голос стал вкрадчивым и оттого смертельно опасным:

— Ты решил убить нас всех?

Крыв встрепенулся, отчаянно замотал головой:

— Нет! Нет, Атаман! Я… я не…

— НЕ ВРАТЬ!

Очередной рявк Атамана заставил вздрогнуть даже бывалых бойцов. Гнус втянул голову в плечи. Крыв вжался спиной в борт, пытаясь стать меньше, и смотрел на вожака снизу вверх расширенными от ужаса глазами.

Бурилом тяжело дышал, с трудом загоняя рвущуюся наружу ярость обратно. Он сверлил Крыва взглядом, словно взвешивал на невидимых весах: прикончить предателя прямо сейчас, наплевав на свои же законы, или дать ему сказать слово. Наконец он медленно выпрямился и отступил на шаг.

— Говори, — приказал он уже тише. — Объясни мне, как битый кормчий, который ходит по рекам десять лет, вдруг ошибся в самый страшный момент? Почему твоё весло пошло в противоход, минуя приказ? Объяснись. И если твоё оправдание меня не устроит, паскуда, я тебе второй рот нарисую.

Все взгляды скрестились на Крыве.

Тот судорожно сглотнул, облизал побелевшие и враз пересохшие губы. Его трясло крупной дрожью, но он быстро, сбивчиво заговорил, глотая слова и торопясь спасти свою жизнь:

— Атаман… виноват! Не расслышал я! Вода ревела, как бешеная… я… я думал, он крикнул «навались»! Ошибся! Слово даю, ошибся!

Гнус скрипнул зубами.

Врёт. Как собака врёт.

Слова сыпались из Крыва горохом, перемешиваясь с хриплым дыханием:

— Малёк… он же еле слышно командует! Голос тихий, слабый, глотки командирской нет! В Зубах грохот стоял, вообще ничего разобрать нельзя было! Я старался, Атаман, видят боги, старался! Просто не расслышал! Прости!