— Я думал забрать с собой…

— Чего по углам жаться? — перебила она спокойно и улыбнулась. — Рыба стынет. Садись, мастер, в ногах правды нет. Вместе поедим, как люди.

Я молча смотрел на них. На выскобленный добела стол. На Зою, которая бережно расставляла глиняные кружки, поглядывая на меня с любопытством.

Звериное напряжение, которое я носил в себе с первого дня в этом мире, вдруг дало трещину. Впервые в этом волчьем Гнезде со мной заговорили не как с безродным щенком. Меня звали к столу как равного.

Я коротко кивнул, плотно закрыл дверь, отсекая холодную ночь, и сел за стол.

— Спасибо, Дарья.

Она ловко разломила рыбину, положив мне огромный, истекающий соком кусок от спины. Зоя тут же плеснула в кружку горячего взвара.

Мы ели молча. Пустые разговоры были не нужны. Слышен был только стук деревянных ложек да уютный треск поленьев в печи. Щука, которую я добыл, кормила нас троих. Я — добытчик, они — хозяйки. Простой, древний уклад, который здесь связывал людей крепче любых клятв на крови.

Доев, я откинулся к стене, чувствуя, как по телу расходится тепло сытости.

— Добрая щука, — тихо сказала Дарья, собирая посуду. — Давно такой не ела. Спасибо тебе, Ярик.

— Тебе спасибо, — ответил я совершенно искренне.

Я встретился взглядом с Зоей. Девчонка чуть заметно улыбнулась одними уголками губ и тут же смущенно опустила глаза на столешницу.

Я грузно поднялся из-за стола.

— Пойду. Завтра день тяжелый.

— Заходи, — просто ответила Дарья. — Рыба еще осталась.

Я вышел в ночь. До барака дошел быстро, не чувствуя холода. Внутри было натоплено. Я прошел в свой угол, рухнул на лежанку и закрыл глаза. На душе было непривычно тихо.

Теперь я знал, что в этом Гнезде есть место, где меня накормят и не ударят в спину. У меня появился крошечный, но свой тыл.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок.

Завтра я обязательно придумаю, как пользоваться Даром на ходу, не отмораживая ноги. Должен быть способ. Я просчитаю всё. Времени в обрез, но теперь у меня на руках есть козырь, чтобы подняться еще выше.

И я его не упущу.

Всем привет, ребятушки) Если вам нравится книга — не пожалейте лайка. Мне будет приятно. Спасибо заранее.

Вёсла — как крылья, ушкуй — как гроб,

Ветром холодным ударит в лоб.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я проснулся, когда первые лучи солнца прорезали щели барака тонкими полосами. Тело налилось силой. Ночной сон и вчерашняя щука сделали свое дело: руки больше не дрожали от слабости. Я сел на жестких нарах, с силой растер лицо ладонями, сгоняя липкую дремоту. Вокруг вповалку храпела ватага. В печурке давно остыли последние угли, не давая ни капли тепла — утро выдалось промозглым.

Я вышел наружу. Вся артель еще дрыхла. Я зашагал к поварне, где уже желтели слюдяные оконца. Скрипнула дверь, и меня обдало печным жаром. Пахло дымком и сушеной травой.

Дарья уже стояла у стола и с силой месила тесто. Зоя, еще заспанная, с наспех перехваченной косой, гремела ухватом у горнила. Увидев меня, Дарья скупо, но по-свойски усмехнулась.

— Ранняя пташка, — бросила она, не отрываясь от дела. — Брюхо подвело, мастер?

— Не без этого, — кивнул я. — Вчерашнюю щуку бы разогреть.

— Сделаем, — она отерла мучные руки о грязный передник. — Зойка, плесни ему взвара ягодного, да чтоб с парком.

Вскоре я уже сидел за столом, а передо мной исходил парком шмат разогретой щуки и кружка горячего отвара. Я ел жадно, большими кусками, чувствуя, как печное тепло и сытная еда выгоняют из костей утреннюю стынь. Зоя присела на самый край лавки, робко поглядывая, как я орудую ложкой. Я молча кивнул ей в знак благодарности. Девчонка смущенно уткнулась взглядом в столешницу.

Да, теперь я уверен, что у меня появился тыл. В этом волчьем Гнезде такой расклад стоил дороже серебра. И сил давал не меньше, чем сама щука.

Я доскреб миску до дна и поднялся из-за стола.

— Спасибо на добром слове.

— Вода в помощь, — отозвалась Дарья. — Слыхала, ушкуй нынче на струю ставите?

— Ставим, — я поправил пояс. — И не просто на воду спустим. Сегодня он у меня по стремнине пойдет, как по ниточке.

Я вышел наружу и зашагал к плотницкому навесу. Мне нужен проводник. Багор, длинный шест или черенок от старого весла. Что-то, что станет крепким мостом между моим нутром и Рекой. Вчера в темноте барака я разложил свой опыт на причале на простые истины.

Почему босые ноги чуяли дно, а пеньковая леска — нет? Ответ лежал на поверхности. Пенька — это мягкая нить. Она гнется, играет на струе, пожирая любой отклик. Грубый рывок щуки она передаст, но вот зов воды, саму суть Дара — рассеет и погасит, не донеся до пальцев.

Мне нужна жесткость. Старый плотницкий закон гласит: ударь обухом в торец сухого бревна, и на другом конце рука сразу поймает дрожь. Твердое дерево звонче передает гул. Значит, мне нужна толстая, крепкая лесина. Что-то, что пронзит речную толщу и принесет её зов прямо мне в ладони, не расплескав ни капли.

Я пошарил по темным углам мастерской. Взгляд зацепился за старое весло с затертой до блеска рукоятью. По широкой лопасти змеилась глубокая трещина — на малом ходу еще сдюжит, а вот для большой стремнины Щукарь его уже списал. Самое то. Я взвесил его в руке. Хороший ясень. Сухой и плотный. Если этот дрын не свяжет меня с водой, значит, я обречен морозить ноги до конца своих дней.

Я вышел наружу, прихватив весло. Постоял с десяток вздохов. Переться к воде просто так? Мужики начнут допытываться, с какого перепугу плотник тащит на причал списанный дрын и полощет его в реке. Лишние глаза мне ни к чему. Я вернулся под навес и прихватил удочку. Вот теперь порядок. Иду рыбачить. А весло? Может, глубину промерить или топляк от берега оттолкнуть. Мало ли причуд у мастера. Главное — удочка даст мне ширму. Буду сидеть на досках, пялиться в поплавок, и никто не ткнет пальцем, что я бью баклуши.

Я зашагал к реке. Встречные мужики из «черной кости» теперь кивали первыми. Я кивал в ответ, не сбавляя шага. Заработанный вес в стае — крайне полезная штука.

Причал был пуст. Река тяжело катила стылую воду мимо Гнезда, чернея под хмурым небом. Густой туман жрал дальний берег, превращая мир в серое, промозглое марево. Пахло тиной и старым деревом. У досок мерно плескалась волна.

Добро. Зрителей нет. Пора пускать задумку в дело.

Я сел на самый край настила. Свесил ноги так, чтобы до ледяной воды оставалась добрая пядь. Бросил удочку рядом на доски. Ясеневый черенок стиснул в ладонях. Сейчас поглядим, чего стоит моя догадка.

Я перехватил весло поудобнее и отвесно погрузил широкую лопасть в реку.

Темная вода приняла дерево с глухим бульканьем. Я сразу поймал упругое сопротивление струи, потянувшей лопасть в сторону. Закрыл глаза. Впился пальцами в древко.

Прошло три тяжелых удара сердца, и мир дрогнул.

Чутье резко ударило как обухом, но до боли ясно. Без вчерашней мути и слепых пятен. Река хлынула в разум с такой дурью, что я едва не выпустил гладкий ясень из рук.

Рельеф дна развернулся в голове объемной картой, втрое резче, чем через замерзшие ступни. Каждый камень и свал глубины встали перед мысленным взором так, будто я смотрел на них в полдень сквозь чистый хрусталь. Песчаная коса под сваями. Дальше — не просто серое месиво, а голые валуны, каждый со своей формой. Старый топляк шагах в пятнадцати — я чуял каждый его сучок.

Сухое дерево оказалось идеальным проводником. Вчерашний огромный усатый хозяин реки лежал на дне, но теперь я различал медленный ход жабр и ленивое шевеление усов. Пуда на два с гаком, не меньше.

Серебристая стайка малька шла по струе шагах в тридцати — я чуял каждую рыбешку отдельно, весь их суетливый десяток. Они метались, подбирая мошкару у поверхности. Новая охотница — щука у камышей застыла мертвой колодой. Я каждой жилкой ощущал её звериную злобу и готовность к смертоносному броску.