Я сидел на жестких досках, яростно растирая ступни ладонями, разгоняя застывшую кровь. Щука рядом постепенно затихала, шлепая хвостом всё реже.

Закон Дара оказался прост. Нет касания воды голым телом — нет зрения. Стоит вытащить ноги на воздух — и ты снова слеп. Но пока есть прямой контакт, пока река держит меня в своей ледяной хватке — я вижу её насквозь.

Интересно, а какова дальнобойность этого дара? Насколько далеко я могу пробить толщу воды? Хватит ли меня только на пятачок под сваями, или радиус можно растянуть?

Я оглядел ноги. Кожа красная, но я все же их немного отогрел.

Нужно нырять снова.

Чертовски не хотелось опять совать ступни в этот ледяной ад, но мне необходимо знать границы Дара. Прямо сейчас пока есть время до отплытия и никто не стоит над душой. Риск большой. Я могу переохладиться и заболеть, но выбора нет. Мне нужно четко понимать как работает мое новое умение.

Я набрал полную грудь воздуха, стиснул зубы и медленно опустил ноги в реку.

Холод вцепился злее, чем в первый раз. Ступни, уже отбитые прошлым погружением, взвыли каждой клеткой. Икроножные мышцы скрутило судорогой от резкого перепада.

Я заставил себя терпеть. Дышал сквозь стиснутые челюсти.

На этот раз связь установилась почти мгновенно. Словно река пробила уже знакомое русло и откликнулась на контакт без задержки.

Я закрыл глаза. Карта дна снова развернулась в голове во всех деталях.

Теперь я сознательно толкнул восприятие вперед. Попытался выдавить свой «сонар» за пределы ближайших свай, пробить муть дальше.

Сначала — не пошло, но потом все же пошел, с натугой, словно я продирался сквозь густой туман. Граница чутья поползла вперед.

Десять маховых саженей. Двадцать. Тридцать. На полусотне шагов картинка всё еще держала четкость. Я различал каждый валун, но для корабля это мало.

Рассудок привычно прикинул тяжесть и разгон груженого ушкуя на струе. Эти полсотни шагов мы сожрем за дюжину ударов сердца. Если я засеку мель на такой дистанции, гребцы даже весла из воды выдернуть не успеют. Борт влетит в камни раньше, чем рулевой навалится на потесь.

Мне нужен хороший запас хода. Хотя бы сотня ударов сердца на маневр. Я до скрипа сжал челюсти. Холод уже не жег кожу — он грыз сами кости. В затылок впилась тупая боль, наливаясь свинцом. Плата за чудо.

Дальше. Мне нужно пробить эту реку дальше.

Я толкнул сознание вперед, вкладывая в это всю дурь, до скрежета в зубах. Муть неохотно отступила.

Сотня шагов… Полторы сотни… Картина мутнела, теряла ясность. Мелкие камни сливались в сплошное месиво, но здоровенные валуны, резкие свалы глубины, дурные топляки — я их чуял. Двести шагов… Двести пятьдесят.

Я уперся в глухую стену. Дальше — только мутная пелена.

Двести пятьдесят шагов — это добрая сотня ударов сердца на хорошем ходу. За глаза хватит, чтобы гаркнуть «Табань!» или «Право на борт!». Достаточно, чтобы увести ушкуй от беды.

Мороз в ногах сменился мертвой тяжестью. Я попытался шевельнуть пальцами — глухо. Ступни не просто онемели, они отмерли. Превратились в ледяные чурбаки.

Шабаш, заигрался. Я с глухим рыком выдернул ноги из реки. Кожа побелела, налилась мертвой синевой. Гнилое дело. Если не разогнать кровь, плотник из меня выйдет безногий.

Я торопливо замотал ступни онучами, всунул в башмаки. Рванулся встать — и едва не рухнул на доски. Ноги не держали, вместо них торчали две дубовые колоды.

Нужно к печи. Живо. Я сгреб улов за скользкие жабры, подхватил удилище и, глухо стуча негнущимися ногами, погнал прочь с настила.

Я вышиб плечом тяжелую дверь поварни и ввалился внутрь. В лицо ударило плотным жаром и запахом каши. Дарья гремела ухватом у горнила. Рядом, перебирая просо, сидела Зоя. Обе вздрогнули от грохота.

— Малёк? — Дарья бросила ухват, вытирая ладони о грязный передник. — На тебе лица нет. Стряслось чего?

Я промолчал. Простучал деревянными колодами к столу, с влажным шлепком бросил на доски щуку и рухнул на лавку. Вытянул ноги к самому устью топки, прямо к ревущему пламени.

— Ноги… — выдавил я сквозь зубы. — Переморозил вкрай.

Дарья всё поняла слету. Коротко кивнула девчонке. Та метнулась в темный угол, приволокла жесткую дерюгу. Я стянул задубевшие башмаки и мокрое тряпье. Печной жар мазнул по ледяной коже.

Сначала ничего, а потом ударила боль. Застывшая кровь пошла по жилам, вгоняя в мясо тысячи игл. Я до скрежета стиснул челюсти, чтобы не завыть, и с остервенением принялся тереть ступни грубой мешковиной. Долго, до седьмого пота сидел, качаясь из стороны в сторону, пока женщины молча наблюдали за этой пыткой. Наконец, дикая резь отступила, оставив после себя тупую тяжесть.

Я откинулся на закопченные кирпичи печи и шумно выдохнул. Теперь можно и раскинуть умом.

Взгляд упал на стол. Матерая, зубастая хищница растопырила жабры. Хорошая добыча и верный знак, что чуйка не врет. Запас хода — двести пятьдесят шагов. На маневр хватит, но плата за этот взгляд под воду сурова. Сейчас виски ломило так, будто череп сдавили кузнечными клещами.

Выходит, постоянно черпать эту дурь нельзя, только урывками. И главное: нужна живая сцепка с Рекой. Я хмуро оглядел свои красные, распаренные ноги, которые я прислонил к теплой стенке печи. На ходу я не смогу торчать босиком за бортом — либо смоет на порогах, либо отморожу насмерть в первые же полчаса. Значит, надо кроить хитрость.

— Откуда зверюга такая? — голос Дарьи выдернул меня из мыслей. Она стояла у стола, разглядывая рыбину с нескрываемым уважением. Зоя с робким любопытством выглядывала из-за её плеча.

— С причала, — ответил я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Добыл.

— На мякиш? — недоверчиво прищурилась Дарья.

— На хитрость, — я через силу усмехнулся.

Дарья покачала головой, отирая руки о передник:

— Ну ты даешь, Малёк. Такая рыбина… да она с твою ногу вымахала.

— Запечь её сможешь? — спросил я.

— Могу, чего ж не смочь.

— Тогда уговор, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Делим. Тебе и Зое — половину. Мне — половину. Идет?

Дарья удивленно вскинула брови:

— Пополам? Ярик, ты чего? Таким бревном пол-ватаги накормить можно! Уху сварить — всем хватит! Атаман бы…

— Плевать мне на общий котел, — перебил я её спокойно, но твердо.

Дарья осеклась.

— Вчера ватага кидала мне кости, как собаке, — сказал я, глядя на огонь в печи. — А сегодня я добыл еду сам. Это моя добыча. Я делюсь с теми, кто мне помогает. Вы готовите — вы едите. Остальные пусть сами ловят.

Дарья смотрела на меня несколько мгновений. В её взгляде привычка к артельному укладу боролась с уважением к моей правоте.

— Справедливо, — наконец кивнула она, и на её губах появилась понимающая усмешка. — Ладно, мастер. Будет тебе рыба.

Она сгребла тушу за жабры и понесла к разделочной колоде. Зоя метнулась следом, помогать с ножами. Я остался сидеть у огня, чувствуя, как печной жар пропитывает измотанное тело, выгоняя из костей речную стынь.

В памяти всплыло перекошенное лицо Волка и его недавние угрозы. Губы сами собой растянулись в улыбке. Теперь вода — это моя территория. Я вижу в ней то, что скрыто от вас.

Когда над Гнездом занялся закат, я вернулся к поварне.

В слюдяных оконцах дрожал теплый желтый свет. Я толкнул тяжелую дверь. Внутри было жарко. Стоял такой одуряющий дух печеного лука, пряных трав и горячей рыбы, что рот мгновенно наполнился слюной, а в животе болезненно скрутило.

Я шел с одной мыслью — забрать свою долю и уйти в темный барак, но замер на пороге.

Стол был накрыт. В центре, на широкой деревянной доске, исходила паром моя щука — запеченная целиком, с золотистой, хрустящей коркой. Рядом стояла плошка с квашеной капустой, толстые ломти хлеба и глиняный кувшин.

Дарья и Зоя сидели на лавках. Не ели. Они ждали меня.

— Пришел? — Дарья кивнула на свободное место. — Садись. Всё готово.

Я так и стоял у дверей.