Толпа сомкнулась кольцом, затаив дыхание. Стало тихо, только речной ветер шумел в соснах да брехала собака.

Я вставил сапог в стремя. Наклонился. Зацепил стальной крюк за тетиву и выпрямился одним слитным рывком, вкладывая в движение всю силу ног и спины. Лицо обдало жаром, мышцы взвыли от натуги. Ещё раз это упражнение точно не потяну…

Клац!

Тетива запрыгнула в замок. По толпе прошел шепоток — ворот крутить не нужно, но силища для такого натяга требовалась дурная.

Дубина протянул мне болт с граненым наконечником, похожим на долото.

Я вложил смерть в деревянный желоб. Вскинул приклад к плечу. Совместил наконечник болта с центром щита, беря чуть выше с поправкой на дистанцию.

Волк стоял рядом с Атаманом, не отрывая взгляда от моих рук. Атаман подался вперед.

Я задержал дыхание и плавно, с силой прижал длинный рычаг к ложу.

КЛАЦ!

Резкий, сухой лязг.

ВЖ-Ж-ЖУХ!

Короткий болт смазался в воздухе, исчезнув из виду.

ТРАК!

Звук удара был таким, словно кто-то с размаху вогнал топор в сухое полено. Щит на кольях дернулся, подпрыгнул, и с грохотом завалился набок.

Мертвым — покой, а живым — война, Чаша судьбы выпита до дна.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Оглушительный треск разорвал тишину. Щит от удара соскочил с кольев, крутанулся и шлепнулся на землю.

Толпа ахнула единым выдохом, полным потрясения.

Двое дружинников сорвались с места, подбежали к мишени. Один заглянул за обратную сторону щита и, обернувшись, заорал, размахивая руками:

— Насквозь! Пробил! Жало на ладонь вышло!

Народ загомонил ещё громче. «Черная кость» так вообще восторженно и зло заорала. Гнус захлопал в ладоши, Рыжий засвистел в два пальца. Гребцы толкали друг друга локтями, скалясь: их Кормчий, их «малёк» утер нос зазнавшейся элите. Доказал, что его слова — не пустой звук.

«Белая кость» молчала. Старшие бойцы смотрели на пробитый щит с мрачным недоверием. В их глазах читался страх. Они поняли то, чего пока еще не понимали гребцы: этот болт прошил бы их кольчуги так же легко, как сухую доску. Вся их броня, все их умение — всё это в одночасье стало бесполезным против этой машины.

Атаман молчал. Он смотрел то на щит, то на самострел в моих руках. Его лицо оставалось каменным, но я видел по глазам, что он обдумывает и взвешивает мощь оружия, которое я им только что продемонстрировал.

Наконец он повернулся к Волку:

— Что скажешь?

Волк молчал долго. Он смотрел на болт в щите так, словно увидел призрака. Потом перевел взгляд на меня и впервые ухмыльнулся. Волк принял новые правила игры.

Он протянул руку:

— Дай сюда.

Я молча протянул ему самострел. Волк перехватил оружие, взвесил в руках, оценивая баланс. Провел широкой ладонью по гладкому дубовому ложу, коснулся стали дуги. Он изучал его как воин изучает новый клинок.

— Пояс, — коротко бросил он мне.

Я снял с себя пояс с крюком и отдал ему.

Волк застегнул ремень на талии. Вставил сапог в стремя, наклонился, зацепил крюк за тетиву. Этому здоровяку не пришлось даже особо напрягаться — одним мощным движением спины он распрямился, вытягивая стальную дугу.

Щелк.

Тетива села на орех. Дубина протянул ему новый болт.

Волк вложил его в желоб, вскинул приклад к плечу. Прицелился. Его руки, привыкшие к топору, держали самострел как влитой. Толпа замерла снова. Дружинники уже заново поставили щит.

Волк нажал на рычаг.

КЛАЦ! ВЖУХ! ТРАК!

Второй болт вонзился в щит в ладони от первого. Волк опустил оружие и молча протянул руку за третьим болтом.

Взвел. Вложил. Выстрелил.

ТРАК!

Третий болт вошел чуть ниже, образовав с первыми двумя аккуратный треугольник.

Волк опустил самострел. Посмотрел на щит, превращенный в решето. Потом посмотрел на оружие в своих руках. Погладил пальцем рычаг.

И улыбнулся.

Я впервые видел такую улыбку у Волка. Это была улыбка хищника, которому дали клыки длиной с локоть. Улыбка абсолютной уверенности.

Атаман нетерпеливо шагнул к нему:

— Ну?

Волк поднял на него сияющие глаза:

— Зачем спрашиваешь, Бурилом? — голос его весело рокотал. — Ты же сам видишь.

Он поднял самострел над головой, показывая всем:

— Это смерть. Я могу снять человека в броне с тридцати шагов, не подставляя парней под копья. Просто — щелк, и нет врага.

Он посмотрел на меня. Во взгляде Волка впервые появилось уважение.

— С десятком таких игрушек на борту, — сказал он громко, чтобы слышал весь пятак, — я возьму любой караван на Реке. Любой.

«Черная кость» взревела так, что с сосен посыпалась хвоя. Гребцы орали, свистели в два пальца, колотили друг друга по плечам и тыкали в пробитый щит. Их «Малёк», пацан с весла, только что утер всем нос и Волк сам это подтвердил.

Дружинники из «белой кости» больше не перешептывались. Из их рядов шагнул Лихо, не сводя жадных глаз с оружия в руках серого.

— А ну, дай пощупать, — потребовал он, подходя вплотную к Волку.

Волк нехотя передал ему самострел. Лихо взвесил его, повел могучими плечами, оценивая баланс, погладил короткопалой ладонью вороненую сталь дуги. Потом упёр приклад в живот, ухватился за толстую тетиву обеими руками и с рычанием рванул на себя, пытаясь взвести по-простому, на одной дури.

Лицо его налилось дурной кровью от натуги, жилы на шее вздулись, но сталь стояла намертво.

— Леший задери… — выдохнул Лихо, озадаченно моргая и разжимая побелевшие пальцы. — Как ты её натянул-то, Малёк?

— Спиной. Руками ты только пуп себе развяжешь, — довольно ухмыльнулся Микула, выпятив грудь. — Как Волк делал. В стремя ногу, за тетиву крюк — и становой жилой рвать надо. Ярика нашего чуть пополам не сломало, пока взвел, зато бьет так, что доски в щепки.

Самострел пошел по рукам старших воинов. Они передавали его друг другу, цокали языками, заглядывали в механизм, пальцами щупали железный «орех» и примеряли приклад к плечу. Скепсиса больше не было. В их глазах горела жадная, профессиональная искра людей, которые поняли, что им только что дали в руки ключ от любой брони. Против такой силы не попрет никто.

Атаман стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за тем, как ватага сходит с ума от новой игрушки, а потом веско припечатал:

— Добро, Кормчий.

Бурилом повысил голос, перекрывая шум толпы:

— Ты сдержал слово!

Он обвёл взглядом притихшую ватагу:

— Три дня назад этот парень поклялся сделать оружие, которое пробьёт щит. Многие смеялись, но он сделал. Он доказал делом, а не языком.

Толпа одобрительно зашумела. Атаман поднял руку, призывая к тишине:

— А тот, кто держит слово, достоин доверия. Запомните это.

Он повернулся к Волку, который всё ещё сжимал самострел, не желая выпускать его из рук. Волк встретился взглядом с вожаком и вскинул оружие:

— Атаман! — его голос прозвучал жестко и требовательно. — Мне нужно десять таких для моих бойцов.

Он обвел рукой шеренгу «белой кости»:

— Дай мне десяток этих «жал», и я выкошу палубу любого купца еще до того, как мы бросим крючья.

Мужики нахмурились, заворчали — Волк опять тянет одеяло на себя.

Дружинники же закивали — дело говорит, оружие должно быть у тех, кто идет в первом ряду. Атаман смотрел на своего воеводу, и в его бороде мелькнула усмешка.

— Десять, говоришь? — переспросил он негромко.

— Десять, — твердо повторил Волк. — Этого хватит.

Атаман покачал головой:

— Нет, Волк.

Волк набычился, ноздри хищно раздулись:

— Что? Ты откажешь мне в оружии?

Вместо ответа Атаман повернулся к мастерам:

— Микула! Дубина! Шаг вперёд!

Кузнец и плотник вышли из круга. Микула выглядел гордым, Дубина — настороженным.

— Вы сделали одно жало за три дня, — сказал Атаман. — Сколько времени вам нужно, чтобы сделать двадцать?