Берег молча сверлил их спины взглядами. Раскол стаи теперь зиял рваной раной. Теперь это учуял бы и слепой.

Бурилом повернулся к оставшимся. Перед ним мялась «черная кость». Те, кто привык рвать жилы, латать паруса и тянуть лямку.

— За топоры, — глухо рыкнул Атаман. — Живо. Вода ждать не станет.

Мужики нехотя зашевелились, потянулись к навесам за инструментом. Щукарь, проходя мимо сходней, притормозил. Бросил на меня короткий, цепкий взгляд из-под кустистых бровей и едва заметно кивнул. Так, чтоб увидел только я.

Я стоял над пробоиной и смотрел, как Гнездо трещит по швам. «Белая кость» ушла. Остальные хмуро лезли на борт.

Первый бой остался за мной, но дураком я не был. Глядя в широкую спину уходящего Волка, я четко понимал: я только что вырыл себе яму. Такие ублюдки не глотают прилюдных пощечин. Он обязательно придет за моей головой.

Я медленно опустил глаза на просмоленные доски. На свой угольный чертеж, растертый грязным каблуком. Потом перевел тяжелый взгляд на искалеченную скулу ладьи.

Расклад проще некуда. Сшить этот ушкуй заново. Вернуть ему ход, иначе мы все сгнием в этой грязи.

Я выдохнул и шагнул к пробоине.

Только для начала придется вытащить эту неподъемную тушу на берег. Без портовых кранов и стальных лебедок.

Я смотрел на ушкуй и думал: как мне объяснить этим упертым, что нам нужен ворот, а не голая сила? На пупу они его не вытащат. Вот еще задачка.

Слепому — тьма, а зрячему — ход.

Кто видит Бездну, тот не пропадет.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Гнус стоял на корме, держась за треснувшее рулевое весло, и мрачно качал головой. Атаман, Щукарь, я и ещё несколько человек из «черной кости» столпились вокруг него, разглядывая повреждения. Волк со своими дружками стоял поодаль, скучающе наблюдая за происходящим.

— Атаман, так не получится, — сказал Гнус неуверенно, ковыряя пальцем трещину в основании весла. — Раскол глубокий пошел, мне туда не подлезть, пока корабль в воде. Надо на берег вытащить, чтоб видно было как следует. Иначе хомут не набью.

Щукарь присел рядом, ощупал основание весла узловатыми пальцами и кивнул, подтверждая слова плотника:

— Гнус дело говорит. Да и днище не мешало бы осмотреть, пока на берегу. Вдруг там ещё трещины, которых мы не видим? Если в воду спустим, а оно потом течь даст посреди реки — поздно будет.

Я решил, что момент подходящий, и тоже подал голос:

— С пробоиной та же беда, Атаман. В воде я доски как следует не стяну. На сухую надо работать, изнутри и снаружи, иначе на первой же волне заплата отлетит.

Атаман нахмурился. Посмотрел на ушкуй, осевший в воду, потом на крутой глинистый берег, прикидывая тяжесть работы. Но выбора не было — все мастера говорили одно.

— Ладно, — кивнул он наконец, принимая неизбежное. — Вытащим на стапели.

Он повернулся к ватаге и рявкнул так, что вороны с деревьев сорвались:

— Слышали⁈ Тащим корабль на берег! Канаты готовить!

Ватага зашевелилась. «Черная кость» пошла вязать узлы.

Я понял — молчать нельзя. Если они сейчас начнут рвать жилы, то просто выдохнутся, а ушкуй так и останется в грязи. Я шагнул вперед, отлепляясь от столба.

— Атаман, погоди! — крикнул я, перекрывая шум.

Бурилом обернулся, недовольно сводя брови. Волк, стоявший неподалеку, тут же осклабился.

— Чего тебе, малёк? — буркнул Атаман.

— Не вытащите вы его так.

Я кивнул на осевший в воду корпус.

— Ушкуй воды набрал, осел. Днище в ил ушло глубоко. Вода сверху давит, грязь снизу держит. Там присос такой, что вы хоть вдвадцатером тяните — только пупки развяжете. Веревки порвете, людей покалечите, а корабль не сдвинется.

— Ишь ты, — фыркнул Волк, сплевывая под ноги. — Умник выискался. Ты, сопля, когда мы волоки проходили, еще под стол пешком ходил.

— Волк прав, — отрезал Атаман, теряя терпение. — Не мудри, парень. Мы эти лодки на горбу таскали, когда тебя и в планах у батьки не было. Отойди, не мешай мужикам работать.

— Дело ваше, — я пожал плечами, отступая назад к столбу. — Только силы здесь мало. Тут рычаг нужен.

— Пшел отсюда! — рявкнул кто-то из дружков Волка. — Не каркай под руку!

Я усмехнулся и отошел. Если они хотят учиться через боль — пусть учатся. Я их предупредил. Теперь моя совесть чиста, а мой триумф, когда они обосрутся, будет только слаще.

— Щукарь! Организуй! — рявкнул Атаман, но взгляд его тут же метнулся к Волку.

Бурилом ждал. Места на узкой полосе берега — кот наплакал, всей ватагой не навалишься, только мешать друг другу будут. К канату могут встать лишь десятеро, и здесь нужна не толпа, а дурная сила.

Дружинники Волка для этой задачи подходили идеально. Именно их мышцы сейчас были нужны, а не жилы измотанных переходом гребцов.

Но Волк стоял не шелохнувшись, картинно скрестив руки на груди. Его дружки ухмылялись, поигрывая мышцами, прекрасно понимая, что без них дело встанет.

— Ну? — глухо спросил Атаман, и голос его дрогнул от сдерживаемой ярости. — Так и будете стоять?

— Твои смерды справятся, — лениво бросил Волк, даже не почесавшись. — Негоже воинам в грязи валяться. Мы поглядим, поучимся.

Атаман скрипнул зубами. Он понимал: это саботаж. Волк специально лишает его ударной силы, заставляя работать теми, кто слабее.

— Канаты крепкие берите, всем браться! Живо! — уже в сторону работяг добавил он, резко отворачиваясь.

Дед Щукарь всё понял. «Белая кость» умыла руки. Он сплюнул под ноги и мрачно оглядел своих. Выбора не было — придется рвать жилы тем, кто есть.

— Вы трое — канат на нос крепите! — он указал на троих мужиков, что покрепче, хотя куда им до дружинников. — Вы четверо — второй канат на корму! Остальные — по бортам, помогать будете!

Они зашевелились, взяли толстые пеньковые канаты. Ушкуй сидел глубоко. Вода, набравшаяся через пробоину, прижала его к илистому дну, словно приклеила.

— Готово! — крикнул один из мужиков, по колено в воде.

— Тянем! — рявкнул Щукарь. — Разом! Раз-два, взяли!

Десять человек вцепились в канаты. Они натянулись, заскрипели, выжимая воду из пеньки. Ушкуй дёрнулся. Сдвинулся на ладонь, может, две и застыл. Ил чвакнул, вцепившись в днище мертвой хваткой, и не отпускал. Силёнок у «черной кости» явно не хватало.

— Ещё! — заорал Щукарь. — Налегай!

Они тянули изо всех сил. Руки дрожали, ноги скользили по мокрым доскам причала. Ушкуй снова дёрнулся, прополз ещё на пару ладоней и снова застыл. Тяжелая масса воды внутри и вязкая грязь снаружи гасили все усилия. Десятерых для такого дела мало. Точнее — силы у этих десятерых мало.

Я взглянул на темную воду у борта. На секунду мне показалось, что я снова слышу её шепот. Она словно звала, предлагала помощь, обещала подтолкнуть…

Я тряхнул головой. К черту мистику. Здесь нужна не магия, а физика.

Я перевел взгляд на Волка. Тот ухмылялся, всем своим видом показывая: «Ну что, вожак? Не справляются твои доходяги? А меня попросить гордость не велит?»

— Давай, старик, поднажми! — раздался насмешливый голос Волка. Он стоял в стороне, метрах в десяти, с издевательской усмешкой на губах. — Силёнки не хватает? Может, каши маловато ели?

Его дружки захихикали. Один из них, молодой парень с наглым лицом, подхватил:

— Да они уже старые, Волк! Посмотри, как трясутся! Может, им помочь? Или пускай сами справляются, раз такие гордые!

Щукарь не ответил, только стиснул челюсти и снова скомандовал, уже с отчаянием в голосе:

— Ещё раз! Все вместе! Раз-два, взяли!

Они тянули снова и снова. Рывок — стон дерева — чавканье грязи — и откат назад. Ушкуй сдвигался на жалкие сантиметры, но стоило людям перехватить дыхание, как ил забирал добычу обратно. Вода и грязь держали корабль мертвой хваткой, не желая отпускать.

Пот лился с лиц работяг ручьями, руки дрожали от перенапряжения, дыхание стало рваным, хриплым. Они выкладывались полностью, но физику не обманешь.