— Атаман, — хрипло выдавил он. — Я просто… этот щенок…

— Пасть закрой, — лязгнул Бурилом.

Он грузно шагнул с причала на настил. Доски жалобно скрипнули под его весом. Атаман обвел нас тяжелым взглядом, задержался на мне лишь на удар сердца, а потом опустил глаза.

Уголь был нещадно размазан грязным сапогом Волка, но глубокие черные линии всё ещё читались. Бурилом нахмурился. Медленно присел на корточки. Провел толстым пальцем по рисунку деревянного замка, стирая пыль. Словно проверял — не померещилось ли.

Повисла мертвая тишина. Никто не смел даже громко выдохнуть.

Атаман медленно выпрямился. Теперь он смотрел на меня иначе. Всё так же хмуро, но уже с цепким интересом.

— Какого лешего ты тут забыл, малёк? — глухо спросил он, и в этой тишине отчетливо прозвучала угроза. — Кто позволил тебе ночевать на ладье? И кто дал добро… — он кивнул на измазанные доски, — … хозяйничать тут с углем?

Один из псов Волка с узкой хорьковой мордой, тут же влез, желая выслужиться:

— Атаман, так он тут всю ночь терся! Самовольно на палубу залез! А поутру еще и… — он презрительно ткнул кривым пальцем под ноги, — … настил пачкает! Бесовство малюет!

Бурилом даже ухом не повел, продолжая буравить меня взглядом. Волк за его спиной плотоядно осклабился, уверенный, что прямо сейчас мою башку расшибут о мачту.

Я не отвел глаз. Медленно расправил спину, намертво убивая в себе сутулую, забитую тень прежнего Ярика. Превозмогая ноющую боль в выбитом плече, я посмотрел на Атамана не снизу вверх, а прямо в упор.

— Ватага вчера гуляла, атаман, — сказал я громко, чтобы слышали все на причале. — Заливала страх брагой. Имеете право, вы вчера выжили. Но ушкуй пробит. Руль треснул. И пока ватага храпела вповалку, я ночевал здесь.

Я указал на настил под ногами, потом на растертый чертеж.

— Это единственное корыто, которое вас кормит и пока вы спали, я прикидывал, как вытащить его с того света. Потому что кроме меня этого сделать некому.

Волк зашипел, захлебываясь от моей наглости:

— Ты смеешь, кусок дерьма…

Но Атаман снова вскинул руку, затыкая его не глядя.

— Сказывай дальше, малёк, — бросил Бурилом. В его голосе прорезался азарт.

Я набрал в грудь сырого воздуха и начал рубить слова сухо, как топором:

— Скула по правому борту пробита. Паклей щели заткнешь — вода выплюнет ее на первой же стремнине. Надо стягивать доски изнутри рычагом, иначе борт вскроет, как гнилой орех.

— Потесь лопнула. Глубокая трещина у самого комля. На первом же пороге или при крутом заломе мы останемся неуправляемыми.

Я перевел взгляд на мачту:

— Степс расшатан. Еще один удар дном, как вчера, — и мачта рухнет, переломав нам хребты.

И под конец добавил:

— Семь весел в щепу. Остальные измочалены о камни.

Я замолчал, давая Атаману переварить диагноз.

— Расклад простой, атаман. Если не начать работу прямо сейчас, через седмицу это будет не боевая лодья, а корыто для ловли раков.

Атаман смотрел на меня, не мигая. Его лицо оставалось непроницаемым. Его не сильно волновало, что корабль разбит — это он видел и без меня. Его волновало другое: откуда этот оборванный, тощий щенок знает такие вещи.

За спиной Атамана Волк до хруста сжимал кулаки. Его колотило от бешенства, но пасть открыть он не смел. На причале замерла толпа. Сонные, помятые лица вытянулись. Стая ждала развязки.

Бурилом наконец нарушил молчание своим рыком:

— Откуда ты всё это знаешь, малёк? Кто тебя учил? Откуда в твоей башке эти… — он кивнул на размазанный уголь, — … хитрости?

Я выдержал паузу. Правду не скажешь, а в «сам додумался» не поверят — тонка кишка у местного оборванца для такого. Я коротко усмехнулся, глядя Бурилому прямо в глаза:

— Речной дух подсказал.

Волк за спиной Атамана презрительно сплюнул:

— Слыхали⁈ Юродивый! Бесы ему в башку лезут!

Кое-кто на причале неуверенно заржал, но я даже не моргнул.

В глазах Бурилома мелькнуло мрачное понимание. В жесткой бороде скользнула едва заметная усмешка — Атаман принял игру. Ему нужен был живой корабль, а не моя исповедь.

— Слышали все⁈ — рявкнул Бурилом так, что эхо ударило по воде. — Чиним ушкуй! Сегодня же впрягаемся, пока небо чистое!

Толпа недовольно загудела, мужики начали переглядываться, но перечить Вожаку дураков не нашлось. Атаман сразу перешел к делу, тяжело рубя воздух мозолистой ладонью:

— Щукарь! Где этот старый хрен⁈

Ватага расступилась. Вперед вынырнул тот самый дед, что вчера сунул мне миску с варевом. Он неспешно и без суеты подошел к борту.

— Ты снасти чуешь лучше всех, — бросил Бурилом. — Бери двоих парней покрепче, перетряхни всё. Каждый узел на разрыв проверить. Усек?

Щукарь молча огладил бороду, кивнул и повернулся к толпе, уже высматривая помощников цепким прищуром.

— Гнус! — рявкнул Атаман, шаря глазами по лицам. — Где Гнус⁈

— Я… туточки я, атаман.

Из-за спин вывалился сутулый парняга — тот самый, что вчера вправлял мне плечо.

— С потесью сладишь? Новую срубить? — Атаман навис над ним, как грозовая туча.

Гнус судорожно сглотнул, воровато покосился на меня, потом на Волка.

— Срублю, атаман, — закивал он часто-часто. — Батя учил… выправлю.

— Займешься рулевым веслом, — отрезал Бурилом. — Бери кого надо. Сделать намертво. Вылетит на стремнине — с тебя первого шкуру спущу, а не с водяных. Понял?

Гнус снова закивал болванчиком и юркнул в толпу, бросив на меня короткий, нервный взгляд.

Атаман грузно развернулся и ткнул мозолистым пальцем мне в грудь, едва не сбив с ног.

— А ты, малёк, зашиваешь пробоину. Раз уж больно умный выискался. Покажешь смердам, как борта тянуть и смолить, чтоб ни слезы не просочилось.

Он тяжело кивнул на растоптанный уголь:

— Твоя задумка — тебе и головой отвечать. Смотри у меня: если вода найдет щель на первом же пороге — я тебе лично мельничный жернов на шею повешу и за борт кину. Усек?

Я выдержал его взгляд, не моргнув:

— Усек, атаман. Всё будет мертво.

Бурилом уже набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть новые приказы, но тут из-за его плеча вынырнул Волк. Руки за широким поясом, походка вразвалочку. На опухшей морде — кривая, наглая ухмылка.

— Атаман, — бросил он лениво, но так звонко, что услышала вся притихшая стая. — Я, пожалуй, в смоле мараться не стану. Уж не обессудь.

Бурилом медленно, всем корпусом развернулся к нему. Его кустистые брови сошлись на переносице в одну жесткую линию:

— Это что еще за сказки — «не стану»?

Волк дернул плечом с показным равнодушием:

— Не воинское это дело — в щепках ковыряться да дегтем вонять. Я железо ношу, а не тесло. Пусть «черная кость» горбы гнет, им привычнее. Смердам смола по чину, а мы с братией воинским делом займемся.

Он обвел толпу презрительным взглядом, и за его спиной тут же выросли четверо псов — его верная стая.

— В дозор сходим, — процедил Волк с издевкой. — Остров прочешем, берег проверим. Вдруг чужаки пожалуют. Должен же кто-то ваши спины стеречь, пока вы топорами машете, верно?

Бурилом вперился в Волка немигающим взглядом. Под холщовой рубахой буграми вздулись мышцы. Атаман медленно, с шумом вытолкнул воздух через ноздри, сдерживая бешенство, и коротко кивнул. Он принимал расклад — бунт «белой кости» ему сейчас был не с руки.

— Добро, Волк. Иди в дозор, раз руки под работу не заточены. Но заруби на носу… — В голосе Атамана послышалась угроза. — Если, пока ватага жилы рвет, к лагерю хоть одна чужая тень проскользнет — я с тебя лично шкуру живьем сниму. Если прознаю, что дрыхнете в кустах — пойдете на дно кормить раков.

Волк хищно осклабился, показав желтые зубы, и отвесил издевательский полупоклон:

— Не сомневайся, атаман. Комар не проскочит.

Волк неспешно развернулся и зашагал прочь по мокрым доскам причала. Цепные псы двинулись следом. Они уходили вразвалочку, всем своим видом показывая: это их воля, а не поджатый хвост.