Я приставил зубило к новому месту.

БАМ!

— Я сказал — хватит, — в голосе Атамана лязгнула сталь. Тяжелая ладонь легла мне на предплечье, намертво блокируя замах.

Я выпрямился. Не пытаясь вырвать руку, посмотрел ему прямо в глаза и сказал так, чтобы слышал каждый:

— Холодно, Атаман. И голодно. Будет горячая каша от пуза и доступ к кузне — будет тишина. Не будет — я буду греться так каждое проклятое утро.

Над берегом повисла звенящая тишина.

Щукарь в толпе обреченно прикрыл глаза рукой. Желваки на челюсти Атамана вздулись буграми. Пальцы на моем предплечье сжались так, что кости затрещали.

Плата за зрение — боль и дрожь,

Ты это знаешь. И ты берешь.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

— Ты вздумал торговаться со мной, приблуда? — прошипел Бурилом. В его шепоте было больше смерти, чем во всех криках Волка.

Я не ответил и тут Волк сорвался.

— Я тебе кишки на мачту намотаю! — взревел он.

Его рука на рефлексе метнулась к поясу за ножом, но ножа на исподнем не было. Волк кинулся на меня с голыми руками.

Я не дрогнул и не отступил ни на палец. Просто сжал рукоять молотка, готовясь к драке.

Но за миг до удара Атаман выкинул свободную руку. Волк на полном ходу впечатался грудью в его ладонь, как в каменный столб.

— Стоять, — не повышая голоса, припечатал Бурилом. — Место.

Волк захрипел, сглотнул и, трясясь от ненависти, отступил на шаг.

Бурилом медленно повернулся ко мне. Теперь я увидел его настоящую ярость.

Он наклонился к самому моему лицу. Изрезанная шрамами кожа почти касалась моего носа.

— Ты вытащил корабль из грязи. Молодец, — процедил Атаман. — Но это не делает тебя бессмертным. Я прямо сейчас прикажу швырнуть тебя в воду с валуном на шее, и никто слова не скажет. Твоя борзость сгниет на дне вместе с тобой. Понял?

Хватка на руке стала невыносимой, но я не отвел взгляда. Мне нечего терять, и он мог прочитать это в моем взгляде.

Тишина затягивалась.

Наконец губы Атамана дрогнули. На его лицо выползла кривая усмешка.

— Кто много на себя берет, тот за слова свои хребтом отвечает, — громко бросил Бурилом, так чтобы все слышали. — Ответишь за дерзость?

Я коротко кивнул.

— Добро.

Атаман отпустил мою руку и рявкнул через плечо:

— Дарья!

Женщина, кутаясь в платок, испуганно вынырнула из толпы.

— Кормить его будешь трижды в день. Как воинов. Каша, мясо, хлеб.

Она торопливо закивала.

Бурилом снова перевел взгляд на меня: — В кузне работать дозволяю. но с Микулой сам договаривайся.

Я кивнул.

— Слушай сюда, Малёк, — Бурилом вперил в меня взгляд. — К закату эта дыра должна быть зашита. Так, чтобы ни капли не сопливило. Если солнце сядет, а вода найдет щель — я лично накормлю тобой раков.

Он выдержал паузу.

— Сделаешь — получишь сухой угол у печки в общем бараке. Понял?

— Понял, Атаман.

Бурилом тяжело развернулся и молча пошел к своей избе. Толпа расступалась перед ним.

Волк напоследок оскалился. Его взгляд ясно говорил: «Ты сам залез в петлю, щенок. Мне осталось только выбить табуретку».

Люди расходились неохотно, оглядываясь и шепчась. Щукарь задержался. Подошел вплотную и мрачно глянул на меня.

— Атаман слов на ветер не бросает, парень. Зальет воду — пойдешь на дно. Рука у него не дрогнет.

И старик побрел прочь.

Туман редел. Первые лучи теплого солнца мазнули по берегу.

Уговор скреплен кровью. Ставка — моя жизнь, а награда — первый шаг со дна этой выгребной ямы. До заката оставалось десять часов.

Хватит за глаза.

Я приставил зубило к дереву.

БАМ!

Звук снова покатился по реке, но на этот раз никто не вышел ругаться.

БАМ! БАМ! БАМ!

Через некоторое время желудок скрутило спазмом, напоминая, что со вчерашнего дня внутри пусто.

Поварня пряталась в приземистой, закопченной избе. Дым валил из трубы сизым столбом. Запах вареного мяса, прелого зерна и горящих дров ударил в ноздри так, что рот мгновенно наполнился слюной.

Я толкнул тяжелую дверь.

Дарья стояла у пышущего жаром устья печи, мешая варево в котле. Дверь скрипнула. Она вздрогнула и замерла. В её глазах я прочел настороженность.

— Чего приперся? — бросила она, перехватив деревянную поварешку как дубину.

— Давай мою пайку, — ответил я спокойно. — Атаман велел кормить трижды.

Дарья поджала губы, но спорить не посмела. Зачерпнула со дна наваристую кашу, с чавканьем плюхнула её в выскобленную деревянную миску, а сверху швырнула увесистый кусок вареного мяса. Сунула миску мне в руки, пряча глаза.

Я молча кивнул и шагнул к порогу.

— Малёк, — глухо окликнула она в спину.

Я обернулся. В её взгляде сквозило предупреждение и беспокойство.

— Ты по мертвому льду идешь, парень, — сказала она тихо. — Волк тебе этого позора не спустит. Да и дружки его тоже.

— Значит, буду идти быстро, — улыбнулся я и вышел на морозный воздух. — Особенно когда другой дороги нет.

Присел прямо на крыльцо. Сожрал всё минут за пять, обжигая глотку и почти не жуя жесткое мясо. Вылизал деревянное дно дочиста. Тело мгновенно отозвалось горячим потом — топливо пошло в топку. От горячей еды немного разморило и я дал себе пару минут насладиться приятным чувством сытости.

— Посидели и будет, — подгоняя сам себя, встал со ступеней, вернул Дарье миску и отправился к кораблю.

У стапеля присел на корточки у пробитой скулы ушкуя. Щель шириной в полкулака, края измочалены. Местные, наверное, просто забили бы ее паклей со смолой, но я знал: так не пойдет. Корабль — не изба. На речной волне деревянный корпус дышит. Эту игру досок ни одна смола не выдержит — выжует и выплюнет конопатку через пару часов хода.

Нужна жесткая сцепка, чтобы намертво сковать доски железом, но без новой пакли тоже не обойтись — она пойдет на герметизацию шва.

Я поднялся и пошёл искать Щукаря. Нашёл старика у сарая со снастями. Он сидел на перевернутой колоде и узловатыми пальцами распутывал канаты вместе с двумя работягами.

— Старик, — окликнул я. — Мне нужны свежая пакля и горшок смолы.

Щукарь исподлобья глянул на меня, кряхтя поднялся и пошаркал в темный угол сарая. Вытащил оттуда увесистый моток жесткой пакли и глиняный горшок с застывшей черной жижей.

— Держи, Малёк, — глухо сказал он, сунув мне припасы. — Делай по уму, чтобы ушкуй на дно не пошёл.

— Не пойдет он на дно, — отрезал я, забирая горшок.

Щукарь усмехнулся в бороду:

— Котелок у тебя варит, это я видел. Поглядим, как руки сработают.

Я вернулся к ладье. Бросил припасы на землю и снова взялся за молоток и зубило, продолжая грязную работу. Чтобы загнать скобы и залить новый шов, нужно сперва вычистить старую гниль.

Старая конопать сидела намертво, закаменев от времени и воды. Приходилось выдирать её по клочкам, сдирая костяшки пальцев о грубое дерево. Я долбил минут двадцать, очищая края пробоины до здоровой древесины. Рана в борту оказалась даже шире, чем я думал с первого взгляда.

Сомнений не осталось. Одной паклей не обойтись. Нужна арматура, которая свяжет две доски в единый монолит.

Я вспомнил схемы аварийного ремонта. Стянуть доски друг к другу я не смогу — они намертво прибиты к шпангоутам, сдвинуть их нереально, но я могу запретить им двигаться.

План созрел быстро.

Мне нужны железные скобы. Если забить их поперек щели и загнуть концы изнутри, они сработают как арматура и свяжут две доски в единый монолит. Когда края перестанут тереться друг о друга, пакля со смолой будут держать воду намертво. Механическая фиксация плюс герметизация. Это сработает.

Теперь мне нужны скобы. Я поднялся и пошёл через Гнездо в кузницу.

Я толкнул тяжелую дверь. Жар из горна ударил в лицо удушливой волной, вышибая пот. Воздух скрипел на зубах от угольной пыли.