Я вышел из барака, когда солнце уже перевалило за полдень. Атаман стоял у стапелей. Заметив меня, махнул рукой.

Я подошёл. Он цепко оглядел свежую повязку на руке, осунувшееся лицо и прямую спину.

— Оклемался?

— Вполне.

— Добро. Завтра поутру выходим. До вечера ушкуй должен быть готов к походу. Ты на руле, с тебя и спрос.

Он загнул толстый палец, перечисляя:

— Проверишь, снасти, весла. Ты его латал, все гнилые места знаешь. Раскидаешь гребцов по банкам — ты их видел, знаешь, в ком сколько дури. Проверишь припасы — воду, сухари, пеньку и смолу про запас.

Атаман навис надо мной, впиваясь тяжелым взглядом:

— Отвечаешь головой. Если посудина встанет посреди русла — спрошу с тебя. Если мужики сдохнут на веслах раньше времени — спрошу с тебя. Уяснил?

Он ждал обычного кивка, но я ответил, как мастер, принимающий заказ:

— Сделаю чисто, но мне нужны люди и право решать.

Бурилом вскинул густую бровь:

— Какое еще право?

— Дай двоих толковых мужиков в помощь и скажи кладовщику, чтоб закрома мне открыл без лишнего скулежа. А главное — команду по банкам я рассажу сам. Как сочту нужным. Без нытья и «хочу — не хочу».

Атаман гулко усмехнулся в бороду.

— Деловой. Добро. Щукаря бери, он мужиков знает. На склад зайдешь от моего имени, а кто пасть посмеет открыть против твоей рассадки — волоки ко мне, я быстро зубы пересчитаю. Исполняй.

Я поднялся на палубу. Со стороны ушкуй казался крепким, но между «казаться» и «быть» — огромная разница. Река ошибок не списывает.

Щукарь привел двоих: жилистого, как канат, Рыжего и еще одного широкоплечего мужика по прозвищу Молчун.

— Атаман велел тебя слушать, — буркнул Щукарь. — Что делать будем, Кормчий?

Я не стал разводить словесные кружева.

— Рыжий — проверь ещё раз днище. Ладья на воде, дерево разбухло, но если где пакля сопливит — пробивай заново насмерть. Потом проверь каждую уключину и упоры для ног под банками. Хруснет гнилой упор на рывке — гребец спину сломает и всем ритм угробит. Уключины щедро смажь салом, чтоб весла не визжали.

Рыжий кивнул, переварив задачу. Я повернулся ко второму:

— Молчун — лезь на мачту. Перебери снасти. Если хоть одна пенька протерлась до нитки — срезай и меняй. Мы со Щукарём берем на себя корму и рулевое весло. За работу.

Мужики переглянулись, но спорить не рискнули. Мой тон не оставлял места для пустой болтовни.

Остаток дня мы проторчали на ладье. Вывернули всё наизнанку. Проверили бочонки с пресной водой — четыре мерных бочонка, ведер по пять каждый; на седмицу должно хватить, если воду зря не лить. Сухари, солонина — запас собран. К закату ушкуй перестал быть просто лодкой. Он стал зверем, готовым к прыжку.

На берегу уже топталась ватага. Все ждали Атамана. Я вышел на край палубы.

— Слушай команду! — мой голос хлестко разнесся над толпой. — Завтра я стою на руле, а значит, кому на какой банке потеть — решаю я.

По рядам прошел недовольный ропот, но быстро затих.

— Загребные — Клещ и Бугай, — я ткнул пальцем в двух самых здоровенных мужиков. — Ваша задача — держать ровный ритм. Рыжий, Гнус — ваша вторая банка. Щукарь — встанешь на рулевой подхват. Остальные…

Я называл имена, тасуя людей так, чтобы крепкие перекрывали слабину тощих, а битые речники сидели в паре с молодняком. Я выстраивал команду так, как зодчий подгоняет бревна в срубе — чтобы не было ни единой щели. Возражений не последовало. Утренняя победа над Крывом дала мне тот вес в стае, которым я сейчас пользовался по праву.

Из избы вышел Бурилом. За ним тенями скользили Волк и мрачный Крыв. Атаман окинул взглядом ватажников, коротко кивнул мне.

— Добро. Все в сборе. — Он повернулся к стае. — Завтра потрошим «Куницу». Три купеческие ладьи прут с низовьев. Груз жирный. Охрана из наемников есть, но их мало.

Он быстро обрисовал план: засада в камышах, резкий бросок наперерез, абордаж. Просто, подло и наверняка.

Я слушал вполуха, намертво запоминая только свою задачу. От меня требовалось вытащить ушкуй на расстояние одного прыжка и жестко притереть борт к борту. Тонкая работа. Волосок к волоску.

Сходка закончилась. Ватага с гомоном потянулась к котлам с вечерним варевом. Я задержался на палубе. Ещё раз, для верности, дернул кожаные ремни крепления на рулевом весле. Держит намертво.

Корабль готов. Команда тоже.

Я поднял голову и поймал на себе пристальный взгляд Волка. Он стоял у костра, задумчиво поигрывая на свету лезвием ножа. Увидев, что я смотрю, он театрально, медленно провел большим пальцем по заточенной кромке и издевательски подмигнул. Я ответил ему спокойной усмешкой.

Блефуй, сколько влезет, серый. На воде закон диктую я.

Я спустился по сходням на стылый песок. Завтра всё изменится. Палуба будет скользкой от крови. Сегодня я сделал всё, что требовал этот жестокий мир.

Капитан ледокола готов принять свой первый настоящий бой.

Удача — девка, а Смерть — жена, Выпьем удачу свою до дна!

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Вечер перед походом застал Бурилома в его доме — добротной избе на краю Гнезда. Он сидел за столом, разглядывая карту реки при свете сальной свечи. Карта была грубой, нарисованной на выделанной шкуре углем, с неточными отметками мелей, но лучшей у него не было.

Завтра охота. Караван купца по прозвищу Куница — жирная добыча. Если взять караван без потерь, ватага будет сыта и одета до следующей весны. Но чтобы взять Куницу, нужно пройти через Змеиные Зубы.

Бурилом провёл пальцем по шкуре, останавливаясь на изломе русла, обозначенном частоколом кривых линий.

Змеиные Зубы — острые подводные камни, бешеная вода в узкой каменной теснине. Настоящее кладбище ладей, и он доверил провести ушкуй через это кладбище тощему мальчишке.

Бурилом усмехнулся в бороду.

Безумие? Возможно, да только он видел, что этот «Малёк» сделал на Старых Быках. Прошёл вглухую и сделал Крыва. Не оступился ни разу. Зубы страшнее Быков, но суть та же — у него есть чутье.

Кто-то шептался про глупое везение. Другие плели про колдовство. Бурилом в везение не верил.

А вот в призвание…

Пятнадцать лет на реке научили его: бывает чутьё, которое дороже серебра. Он начинал простым гребцом. Прошёл путь от весла до топора, от топора до места Атамана. Видел, как седые кормчие топили ушкуи от страха, и видел, как зеленые юнцы творили чудеса на чистой ярости.

Он выжил, потому что не держался за старые байки, а брал тех, кто давал дело. Мальчишка дал дело, значит, он полезен и опасен, как клинок без рукояти.

А тупым железом Бурилом не пользовался.

Дверь распахнулась без стука. Холодный сквозняк рванул пламя свечи, в избу шагнул Волк. Бурилом даже не поднял глаз от шкуры. Он знал, зачем тот пришёл. Волк подошел к столу и уперся кулаками в скобленые доски. Его узкое лицо перекосило от злости.

— Ты в своем уме, Атаман? — голос его прозвучал низко, с хрипцой. — Ты всерьез доверил этому щенку вести нас через Зубы⁈

Бурилом медленно поднял взгляд.

— Всерьез.

Волк ударил кулаком по столу. Свеча мигнула, тени метнулись по бревенчатым стенам.

— Он ведьмак! — выплюнул Волк. — Ты видел, что он творит! Прошёл Быки с завязанными бельмами! Это бесовщина! Он заведёт нас на камни! Сгубит стаю ради кровавой жертвы своему хозяину!

Бурилом слушал молча. Он знал Волка давно. Не очень умный, но очень умелый боец. Жаль что жадный до власти. Волк давно метил на его место, и внезапный взлет мальчишки-кормчего перебил ему всю масть.

Ты боишься не за ватагу, Волк. Ты боишься, что он станет нужнее тебя.

— Крыв — битый кормчий! — продолжал давить Волк. — Он ходил через Зубы много раз! Почему не он⁈

Бурилом наконец заговорил, и в его голосе лязгнула сталь:

— Ходил. Да только Крыв там ссытся, Волк. Может, река за зиму новые камни намыла, а может, и нет, но в прошлый раз он от страха нас чуть всех не угробил. Забыл, как днищем скрежетали?