Он выдержал паузу, придавив Волка тяжелым взглядом.

— А малёк прошел Жернова Быков вслепую. Вслепую, Волк! Доказал, что чует реку лучше Крыва. Лучше тебя и любого в нашем Гнезде.

Бурилом встал, распрямляясь во весь свой медвежий рост.

— Мне нужен купеческий груз. Пойдем в обход по широкой воде — придется три дня преть в камышах в засаде. За это время нас любой рыбак или княжеский разъезд срисует. «Куница» не дурак, пустит легкую лодку вперед, почует засаду и спрячется под острог. Через Зубы мы выскочим прямо к руслу глубокой ночью. Спрячем ушкуй, встанем в засаду, а с рассветом ударим наверняка. Ни одна собака не ждет нас оттуда, где плавают только мертвецы. И провести нас через этот ад живыми сможет только малёк.

Волк сжал челюсти так, что под кожей заходили желваки.

— А если не сдюжит? — прошипел он. — Если пустит ладью на дно?

Бурилом шагнул вплотную, нависая над Волком глыбой.

— Одна ошибка, Волк. Одна царапина на борту в Зубах — и я лично спущу с него шкуру. Живьем. Перед всей стаей.

Глаза Атамана потемнели.

— Но пока он не оступился — он Кормчий и ты будешь слушать его команды на воде. Без собачьего лая и советов. Ты делаешь свою работу — режешь глотки. Он делает свою — правит руль. Уяснил?

В избе повисла тишина. Только трещал фитиль сальной свечи.

Волк стоял неподвижно, глядя в глаза вожаку. В его зрачках плескалась лютая злоба, но он понимал: сейчас не время скалить зубы. Атаман всё еще сильнее.

Пока.

Наконец Волк коротко кивнул.

— Уяснил, Атаман.

Бурилом отступил, мгновенно теряя к нему интерес.

— Свободен.

Волк постоял секунду, сверля взглядом широкую спину вожака, затем резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Бурилом остался один. Снова опустил глаза на карту, на кривой частокол Змеиных Зубов и криво усмехнулся.

Я чую, что ты вытянешь, мальчишка. Ты другой породы. Докажи мне завтра, что я не ослеп.

Он дунул на свечу.

Ярослав

Я стоял на причале, глядя на ушкуй. В белой мгле он казался спящим чудовищем. Туман лежал над рекой плотной овечьей шерстью, наглухо скрывая противоположный берег и превращая мир в царство серых теней. Звуки вязли в этом сыром молоке.

Холодно.

Утренний сквозняк с реки прошивал насквозь. Дыхание вырывалось изо рта белыми клубами пара. Я сжимал и разжимал кулаки, разгоняя стылую кровь. Пальцы должны быть живыми.

— Ярик!

Тихий оклик заставил меня обернуться. У края мокрых досок, зябко кутаясь в грубые шали, стояли Дарья и Зоя.

— Чего вам в такую рань? — спросил я, оборачиваясь.

— Вот, — Зоя робко шагнула вперед и протянула мне что-то. На узкой ладони лежал плетеный шнурок из крашеной шерсти с ввязанным в него гладким камешком с дыркой — «куриным богом». — Возьми, — зашептала она скороговоркой, глядя мне куда-то в ворот. — От лихой воды и от дурной стрелы. Ты… ты вернись, ладно?

Её пальцы, коснувшиеся моей руки, были ледяными. Дарья стояла молча, сурово поджав губы. Она не прятала глаз, смотрела взглядом женщины, которая проводила на реку не один десяток мужиков и не всех дождалась к ужину.

— Смотри там, малёк, — сказала она спокойным голосом. — Парней не топи и сам дурную голову под топор не суй.

Она сунула руку за пазуху и достала толстый ломоть ржаного хлеба, щедро посыпанный крупной серой солью.

— На, сжуй. Чтоб вода скатертью легла.

Они не стали ждать поклонов — развернулись и быстро растворились в белом тумане, шурша подолами. Я посмотрел на шнурок. Бабьи сказки. Тряпка да камень. Но молча намотал его на левое запястье и туго затянул узел. Лишняя удача карман не тянет. Хлеб я съел в два жадных укуса — соль обожгла язык, но в груди сразу потеплело.

Я шагнул на настил. Вокруг без лишнего шума собиралась ватага. Никаких пустых смешков и грязной брани. Перед большой кровью языками не чешут — примета гнилая. Тридцать мужиков двигались как тени. Проверяли остроту топоров, тянули ремни, укладывали вдоль бортов деревянные щиты. Лица хмурые, под стать речной воде.

Я перевёл взгляд на команду. На первой банке, прямо передо мной, уже мостились Клещ и Бугай — мои загребные. Им ломать воду дурной силой и задавать такт остальным.

Гнус и Рыжий топтались у самого носа с длинными баграми. Их дело — чисто оттолкнуть нас от мели, а дальше потеть на подхвате.

Щукарь сел на рулевой подхват, в шаге от меня. Моя правая рука. Если я словлю чужую стрелу, он тут же перехватит черенок.

Простые речники из «Чёрной кости» суетились деловито, а вот Белая кость лезла на борт с ленивой вальяжностью. Десяток крепких лбов, кто в кольчугах, кто в толстых кожаных панцирях с нашитыми бляхами, расселись прямо на тюках в центре ладьи и всем видом давали понять, что деревянное весло — не их барская забота. Их пот польется, только когда зазвенит железо.

Крыв сидел на левом борту, на одном из средних вёсел. Он не смотрел в мою сторону, сверля взглядом доски под ногами, но я четко видел, как его толстые пальцы добела сдавили черенок весла.

Атаман поднялся по сходням последним. В полной броне — лучшей клепаной кольчуге на всё Гнездо, с топором за широким поясом. С непроницаемым лицом он прошел на нос, встал там и замер, вглядываясь в серое молоко тумана.

Волк встал по левую руку от него. На губах десятника гуляла вечная усмешка.

Я занял своё место на кормовом помосте. Положил ладони на стылое дерево потеси. Чутье внутри шевельнулось, заворочалось, как проснувшийся в берлоге медведь. Нервы словно проросли сквозь древесину, уходя прямо в ледяную толщу реки.

Я ждал.

Атаман стоял неподвижно еще пяток вздохов. Затем медленно повернул голову и глянул через плечо. Наши взгляды сцепились. Он коротко дёрнул подбородком.

Я набрал полные легкие воздуха. Мой голос ударил сквозь туман:

— Отдать кормовой! Нос — баграми от берега!

Гнус и Рыжий с кряканьем уперлись древками в склизкие бревна причала. Полоса мутной воды между бортом и землей начала неохотно расти.

— Правый борт — табань! Левый — полхода!

Вёсла дружно ударили в воду. Ушкуй вздрогнул, натужно заскрипел и плавно развернулся острым носом к стремнине.

— Ровно! — рявкнул я.

Ушкуй скользнул в белую мглу.

Гнездо стремительно таяло позади. Серые крыши изб, кривой частокол, печные дымки — всё это тонуло в сыром молоке, становилось блеклым призраком и исчезало без следа. Мы остались один на один с Рекой. Вокруг висела тишина, в которой гулко разносился лишь ритмичный всплеск лопастей.

Я стиснул рукоять руля. Холод влажного дерева. Тяжесть воды под килем. Дар стряхнул остатки сна. Я прикрыл веки, отсекая белесую муть тумана, и чутье развернулось в полную силу. В голове сухо щелкнуло. Река легла передо мной ясной картой. Глубокое песчаное ложе под днищем. Мощная струя течения, толкающая в корму. Берега — левый чуть ближе, правый теряется вдали.

Я открыл глаза. Туман начал нехотя рваться, поднимаясь над водой клочьями.

— Ровный ход! — бросил я вполголоса. — Держать такт!

Лопасти слаженно врубились в поток. Клещ и Бугай на передней банке навалились на черенки, их мышцы под рубахами вздулись.

И тут Бугай тихо запел низким, рокочущим басом, задавая такт замаху:

— Ой, тяни, брат, долю…

Остальная ватага подхватила, выдохнув ровно в тот миг, когда дерево рвало воду:

— … Лихую! Хр-р-р! — вёсла взрезали гладь. Ушкуй прыгнул вперед.

— Ой, проси, брат, волю… — гудел Бугай, всем своим огромным весом откидываясь назад.

— … Чужую! — выдыхали мужики, налегая на рукояти.

— Реке — пот…

— Нам — ход!

— Реке — боль…

— Нам — соль!

Этот низкий рокот был похож на биение гигантского сердца. Он пробирал до самых костей. Мужики гребли и читали заговор, чтобы задобрить Реку и сковать тридцать глоток в одну послушную стаю.

Ушкуй шел ровно, как брошенный дротик, вспарывая стылую воду.