По толпе пронесся шепоток. Двадцать!

Мастера переглянулись. Микула почесал закопченный затылок:

— Двадцать… — протянул он с сомнением. — Это много, Бурилом. Если жилы рвать…

Дубина вступил в разговор, загибая пальцы:

— Дня три-четыре на один, если делать на совесть. Ложе вытесать, дуги выковать, закалить…

Он поднял глаза на вожака:

— Восемь седьмиц, Атаман. Быстрее никак. И то, если помощников дашь.

Микула кашлянул и добавил мрачно:

— И железо, Атаман. Железо нужно доброе, «уклад». Из болотной крицы живое железо не сваришь. На этот самострел Кормчий свою долю отдал. Два бруска хорошей стали. Больше у меня такой нет.

На пятаке повисла тишина. Десятки глаз уставились на меня. Для этих людей, живущих грабежом, отдать свою законную добычу ради общего дела было чем-то неслыханным.

Атаман повернулся ко мне и уставился в мои глаза.

— Это правда? — спросил он. — Ты свой «уклад» в горн пустил? Всю долю с похода?

Я спокойно выдержал этот взгляд.

— Правда, Атаман. А как иначе? Какой прок от куска железа в тайнике, если оно не бьет врага? Эта дура мужикам жизни в бою сбережет, поможет добычу жирную взять и жить припеваючи. Это мой вклад в общую силу.

Бурилом молчал, переваривая ответ, а потом вдруг широко и открыто мне улыбнулся.

— Серьезный шаг, — веско проронил он, и голос его прогремел над Гнездом. — Это поступок мужа, не мальчика. Я запомню это, Кормчий, и возмещу тебе сполна. Слово!

Атаман резко развернулся к людям:

— Слушайте мой приказ! Микула и Дубина начинают работу сегодня. Они сделают не десять, а двадцать самострелов. Хватит всей ватаге, чтобы врага «причесать»!

Он шагнул к дверям своей избы, скрылся внутри и через минуту вернулся. В руках он держал связку своих слитков, которые получил с последнего похода. Он подошел к Микуле и с грохотом свалил металл к его ногам.

— Своё отдаю! — рявкнул он. — Кто еще хочет жить и побеждать — несите железо!

Секунду толпа стояла неподвижно, а потом загомонили все разом.

— Я дам!

— А у меня топор сломанный есть, добрая сталь!

— Бери моё!

Гребцы, почувствовавшие, что это дело касается их всех, что Атаман не делит их на «своих» и «чужих» в этом вопросе, и бросились к своим тайникам. Люди кричали, хлопали друг друга по плечам. Теперь это была ватага, а не сборище разбойников. Единая сила.

Я с усмешкой смотрел, как к ногам ошарашенного Микулы начинают падать слитки и другое припрятанное барахло из хорошего железа.

Волк подошел ко мне, всё ещё держа самострел.

— Двадцать, значит… — пробормотал он, глядя на меня уже без злобы, скорее с мрачным одобрением. — Ну что ж, Кормчий… за такие «игрушки» я, так и быть, прикрою твою спину в бою.

Он развернулся и отошёл к своим.

Щукарь, улучив момент, протиснулся сквозь толпу и встал за плечом Атамана. Лицо старика сияло, в бороде пряталась довольная ухмылка. Он поймал мой взгляд и показал большой палец. Это была победа всех гребцов, всей «черной кости», которая сегодня вдруг обрела голос и силу.

Когда приволокли все железо, атаман гракнул, успокаивая народ.

— Ещё один уговор у нас был. Слушайте все. Кормчий доказал, — произнес он весомо. — что не лжец и не болтун.

Он выдержал паузу, буравя меня взглядом:

— Он говорил о том, что знает как сделать, чтобы корабль шёл против ветра. Верно, Кормчий?

— Говорил, — подтвердил я. — И не отказываюсь.

Народ недоверчиво начал переглядываться. Если самострел они увидели и поняли, то «против ветра» для речников звучало как ересь и нарушение законов богов.

Атаман поднял руку и рубанул воздух ладонью. Тишина вернулась мгновенно.

— Тогда докажи. Как доказал сейчас.

Он обвёл широким жестом реку:

— Я даю тебе седьмицу. Бери Карбас. Бери Щукаря, Дубину, бери лучшую парусину из моих ларей. Шей своё «крыло».

Он шагнул ко мне, нависая скалой:

— Через семь дней ты выведешь лодку на реку и покажешь мне, как идешь против ветра на глазах у всей ватаги.

Бурилом набрал в грудь воздуха и гаркнул:

— Моё слово! Если ты сделаешь это — мы перестроим ушкуй! Мы поставим твой парус, вооружим ватагу двадцатью самострелами!

Гомон стих. Люди почувствовали — сейчас будет главное.

— И тогда, — голос Атамана сделался тихим и предвкушающим, — я дам добро на поход к Прорве.

На пятаке повисла мертвая тишина. Казалось, даже река перестала шуметь.

— К Прорве⁈ — взвизгнул кто-то из гребцов, не веря ушам.

— Он спятил! — рявкнул бас из дружины. — Туда никто не возвращается! Это смерть!

— Бусурмане нас на кол посадят!

Шум нарастал. Люди кричали, махали руками. Прорва была легендой. Страшной сказкой на ночь. Местом, где исчезали корабли.

Атаман стоял неподвижно, дав шторму бушевать. Потом поднял руку. Шум стих, но напряжение осталось.

— К бусурманам, — сказал Бурилом твердо. — За их золотом, шёлком и пряностями. За сталью, которая режет камень. За тем, о чём вы только в пьяных бреднях мечтали.

Он указал на меня пальцем:

— Этот парень говорит, что он со своим парусом проведет нас через Прорву. Что его самострелы выкосят чужие палубы и мы вернемся не с рыбьей чешуей, а с золотом.

Он посмотрел мне в глаза:

— Так докажи, Кормчий. Покажи, что мы можем идти против ветра и тогда мы рискнем.

Мужики потрясенно переглянулись, переваривая масштаб задумки, а затем «черная кость» разразилась ревом. Гребцы и простые рубаки орали так, словно уже делили добычу прямо здесь, на площади. В их глазах вспыхнула та слепая жадность, которая гонит людей на верную смерть.

Золото! Настоящий куш, способный сделать из нищего гребца удельного князя.

«Белая кость» ликовать не спешила. Старшие воины хмурились, обмениваясь взглядами. Они слишком хорошо знали цену такого риска. Гиблые лабиринты, боевые галеры с сотнями панцирных солдат.

В них боролся страх с алчностью, и алчность брала верх. Ветераны тяжело сопели, прикидывая в уме свою долю. Ради таких денег стоило рискнуть.

Я выдержал взгляд Атамана.

— Договорились. Через семь дней.

— Добро. Начинай завтра.

Он повернулся к людям:

— Всё! Расходитесь! Микула, Дубина — за работу, с вас двадцать «жал»! Волк — готовь людей, учи стрелять! Щукарь — помогай Мальку!

Ватага начала расползаться, но теперь разговоры были не о болтах и щитах. Говорили о Прорве, смерти и золоте. О том, что пришлый щенок либо озолотит их, либо утопит.

Я остался стоять посреди пустеющего пятака. Снова я должен совершить чудо за неделю. Ну, никто и не говорил, что будет легко.

Щукарь подошёл неслышно, встал рядом.

— Малёк, — голос старика был серьезен, веселье исчезло. — Ты хоть понимаешь, куда ты нас позвал?

— Понимаю.

— В Прорву… — он покачал головой. — Это гиблое место. Там протоки петляют, как змеиный клубок.

Он заглянул мне в лицо:

— Ты уверен, парень? Не в парусе уверен, а в себе?

Я посмотрел на реку, подставив лицо свежему ветру.

— Уверен, дед. С косым парусом нам никто не страшен, а с самострелами мы сами станем осами. Мы вернёмся богатыми, Щукарь. Или не вернёмся вовсе.

Старик пожевал губами, глядя на меня с прищуром. Потом крякнул и хлопнул меня по спине:

— Боги с тобой, Малёк. Если кто и может вытащить нас из пасти — так это такой чокнутый, как ты. Пошли, подумаем над твоим парусом.

Впереди — неделя.

А за ней — Прорва.

Я стоял, разглядывая старый рыбацкий карбас, который Атаман выделил нам на растерзание. Деревяшка, шагов десять в длину, со свежими заплатками по бортам. Мачта торчала из нутра коротким, кривоватым огрызком. Паруса не было вовсе.

Рядом хмуро сопели Щукарь и Дубина. Оба смотрели на посудину с недоверием.

Щукарь с силой пнул борт сапогом.

— Вот это? — он поднял на меня кустистую бровь. — Мы на этом дырявом корыте чудо являть будем? Оно ж от одного моего чиха развалится.