Я криво усмехнулся:

— На этом корыте, дед, мы заставим ветер давиться собственной дурью. А когда докажем — перестроим боевой ушкуй.

Дубина почесал бороду, критически обойдя лодку по кругу.

— М-да… Не думала старушка, что ей под конец жизни такие муки терпеть. — Он остановился и деловито посмотрел на меня: — Ну, командуй, Кормчий. Что тесать?

Я вытащил из-за пазухи кусок угля. Присел на корточки и принялся чертить по серой, изъеденной водой доске обшивки.

— Сначала — лапы, — сказал я, с нажимом вырисовывая контур. — Назовём их шверты. По бокам с двух сторон. Одно у левого борта, другое у правого.

Дубина наклонился, щурясь на рисунок, и его лоб прорезали глубокие морщины.

— Это что еще за уши?

— Большие доски каплевидной формы. Как рыбий плавник, — я жирно обвел профиль. — Они будут висеть снаружи по бортам.

Плотник покачал головой:

— Кормчий, ты белены объелся? Вода — она твердая, коли ход наберешь. Если такую тяжелую дуру на ходу в струю сунуть, течение её просто вырвет к лешему! Вывернет борт с мясом!

— Не вывернет, — жестко отрезал я, глядя плотнику в глаза. — Если закрепишь с умом. На каждое «ухо» нужна своя толстая ось. Прошьем борта насквозь через самые толстые ребра, изнутри стянем железными бляхами, чтоб дерево не промяло. И главное — эти лапы должны ходить вверх-вниз на оси.

Щукарь подошёл ближе, с сомнением разглядывая чертеж:

— На кой-ляд их подымать?

— Потому что они нужны не всегда. Когда ветер дует в спину, мы идём по старинке. Лапы подняты вдоль бортов и не тормозят ход, а когда ветер бьет сбоку — мы опускаем лапу с подветренной стороны. Она уходит глубоко в воду.

Дубина шумно выдохнул через нос.

— Дурное дело задумал, Кормчий! — плотник ткнул пальцем в лодку. — Коли крепкий ветер в бок ударит — он же нас просто на мель сдует или килем кверху перевернет! Мы всю жизнь бокового сквозняка чурались, по кустам пережидали!

— Потому и чурались, что лодка по воде скользила вбок, как сало по сковородке, — я выпрямился, стряхивая угольную пыль с пальцев. — А с опущенной лапой нас вбок не потащит. Шверт вгрызется в струю, как коготь и тогда вся дурь ветра пойдет на то, чтобы выдавить лодку вперед. Налево-направо, разрезая воду. Мы пойдем прямо на ветер, Дубина.

Плотник и старик переглянулись. В их глазах застыло неверие бывалых речников, которым пришлый щенок только что пообещал, что вода потечет вверх по склону. Но спорить они не стали — не после того, как мой самострел прошил щит.

Я постучал углём по нарисованному профилю:

— Дубина, ищи дуб. Тебе нужно вытесать две такие плахи длиной — в рост человека. Края загладить, чтоб воду не мутили.

Плотник кивнул, оценивая тяжесть работы:

— Доски — не проблема, дуб найду. Но оси… Без железа такую конструкцию в щепки разнесет на первой же волне.

— Осями Микулу озадачь, — согласился я. — Начинай тесать.

Дубина молча сплюнул под ноги и направился к лесу.

Я повернулся к Щукарю:

— А нам с тобой нужно сшить парус.

Старик удивленно поднял бровь:

— Сшить? Этот? — он кивнул на слежавшуюся грязную тряпку на дне лодки, от которой несло гнилью.

— Нет. Этот слишком маленький, да и истлел к тому же, — покачал я головой. — Атаман дал добро на лучшую парусину из своих ларей. Показывай запасы.

Щукарь довольно усмехнулся:

— Это мы мигом. Пошли.

Мы направились к складу у причала — длинному, приземистому срубу из толстых бревен. Щукарь со скрежетом отпер дверь, и мы шагнули внутрь. В полумраке стоял спертый дух дёгтя и пыли. Вдоль стен лежали скатанные в рулоны куски парусины.

Щукарь по-хозяйски обвёл склад рукой:

— Вот. Выбирай. Есть парусина с разных лодок. Какую-то латали, какую-то просто сняли после удачного похода как запасную.

Я подошёл к одному из увесистых свёртков, потянул за край, разворачивая. Ткань оказалась серой, с несколькими аккуратными заплатками по краям.

— Эта подойдёт, — сказал я.

Щукарь одобрительно кивнул:

— Добрый плат. С ней ещё не один поход можно выдюжить.

Мы вытащили свёрток наружу, отнесли к лодке и развернули прямо на пожухлой траве рядом с бортом. Ткань легла широким, ровным полотном.

Щукарь заботливо разгладил складки узловатыми пальцами:

— Ну, рассказывай, розмысл. Что за парус ты собрался кроить? То, что он «косой», я понял, но в какую сторону косина? Или у него верх будет уже низа?

Я снова достал свой уголек. Присел на корточки у края холстины и начал уверенно вести длинную косую черту от одного угла к другому.

— Обычный прямой парус — это ровный плат, — сказал я, не отрываясь от работы. — Его вешают поперёк ладьи. Ветер дует в спину — парус работает как мешок, ловит воздух и толкает ушкуй вперед.

Щукарь кивнул:

— Знаю. Всю жизнь так ходим.

— Но нам нужен косой парус, — продолжал я, вырисовывая вторую косую черту с другого края. — Он ставится не поперёк лодки, а вдоль неё. Крой у него должен быть другой. Широкий снизу, узкий сверху. Как клин со срезанным верхом.

Я закончил разметку. Две жирные черные линии пересекали ткань, отсекая от ровного полотна два больших косых ломтя по краям.

Щукарь смотрел на эти линии, хмурясь всё сильнее. Потом медленно выпрямился, и лицо его потемнело:

— Стой. Ты хочешь… резать её?

— Да.

— Наискось⁈

— Да.

Щукарь замотал головой так, словно отгонял слепней:

— Кормчий, это дурь.

Я спокойно посмотрел на него снизу вверх:

— Почему?

— Потому что так паруса не делают! — голос Щукаря сделался возмущённым. — Парус — это ровный кусок! Ты берёшь ткань, подшиваешь края, вяжешь к реям — всё! Зачем портить добрую вещь? Зачем её кромсать⁈

Он в отчаянии замахал руками над холстиной:

— Смотри! Вот ткань. Справный кусок. Мы можем сшить из него нормальный, крепкий парус до обеда. Зачем городить эту… — он брезгливо ткнул пальцем в мою угольную разметку, — … эту дурь?

Я встал, отряхнул колени и спрятал уголь за пазуху.

— Потому что прямой парус работает только с попутным ветром, а нам нужен парус, который ловит ветер сбоку.

Щукарь упер руки в бока:

— Малёк, я тридцать лет на воде. Я видел сотни парусов. Ровные, широкие, большие, маленькие! Но чтобы вот такие… — он презрительно фыркнул. — Это бред пьяного. Не полетит эта тряпка.

Я шагнул к нему вплотную и посмотрел прямо в выцветшие глаза старого речника:

— Щукарь. Ты видел мое «жало»? Самострел?

Старик фыркнул, пытаясь сохранить возмущенный вид:

— Вообще или сегодня? — Я нахмурился, и дед, не выдержав, заулыбался в бороду. — Ну видел, и что?

— Ты видел, как он пробил щит?

— Видел. Только слепой не видел. А уж как наши воины из «белой кости» перепугались, так это песня. Такая хреновина кольчугу прошьет и не поперхнется. И как ты только додумался до такого…

— Ты тогда тоже говорил, что это бред, — напомнил я. — Что железки с механизмом не сработают.

Щукарь поморщился, словно от зубной боли:

— Ну… да. Говорил.

— И что? — я усмехнулся. — Сработало?

Щукарь долго молчал, переводя взгляд с меня на расчерченную парусину. Потом протяжно вздохнул:

— Сработало. Навки бы тебя побрали.

— Вот, — припечатал я. — Поверь мне и сейчас. Косой парус сработает, но он должен быть именно таким — клином.

Лицо старика всё ещё оставалось недоверчивым, полным въедливого сомнения. Для него резать ровный холст было сродни святотатству.

— Ладно, — сдался он наконец, нехотя вытаскивая из ножен свой рабочий нож. — Режем, но предупреждаю: если это угребище не полетит, я буду ржать над тобой до конца своих дней.

Я широко усмехнулся:

— Договорились.

Щукарь опустился на колени:

— Показывай, где кромсать.

Я присел рядом, указав на черную линию:

— Вот здесь. Режь ровно по черте.

Щукарь приложил острое лезвие к ткани и с силой потянул на себя. Я взял свой нож и начал резать с другой стороны. Мы работали молча, сосредоточенно, пока не встретились посередине.