Отрезанные косые куски сиротливо лежали в стороне. Основная ткань теперь имела форму неправильного, уродливого обрубка — широкая снизу и сужающаяся кверху.

Щукарь сидел на земле, отирая пот со лба, и с тоской смотрел на результат:

— Уродец. Испортили добрую вещь.

Я ухватился за края, расправляя ткань на траве:

— Ещё не всё.

Щукарь обреченно поднял на меня взгляд:

— Чего тебе ещё надо, живодер?

Я ткнул пальцем в самую середку нашего куцего полотна:

— Парус должен быть не плоским. Он должен иметь изгиб. Пузо. Вот здесь.

Глаза Щукаря полезли на лоб.

— ЧТО⁈

— Пузо, — повторил я спокойно. — Изгиб.

Старик вскочил на ноги, словно его оса ужалила.

— Кормчий, ты издеваешься⁈ Парус должен быть ровным! Натянутым! Звонким как бубен! А ты хочешь сделать… пузо⁈

Он в бешенстве замахал руками:

— Да оно же провиснет! Ветер будет хлопать в этих складках, как в пустых штанах! Ткань порвётся в клочья при первом же порыве!

Я отрицательно покачал головой:

— Не порвётся и не провиснет. Пузо — это самое главное. Нужный обвод для ловли ветра.

Щукарь смотрел на меня как на буйнопомешанного.

— Какой еще обвод? О чём ты? Откуда ты вообще это можешь знать? Тебе что, сами боги по ночам в уши нашептывают? Так ты знай, Малёк, что богам не всегда верить можно! Они те еще шутники!

Я хмыкнул, присел на корточки и начал выводить прутиком на влажном речном песке. Набросал дугу паруса и длинные черточки, показывающие, как бежит воздух.

— Ага, шепчут постоянно, спать не дают, — проворчал я. — Не дури, Щукарь. Смотри сюда. Ветер — это не невидимая стена, которая тупо толкает. Он обтекает парус, точно так же, как вода обтекает гладкий камень на пороге.

Я провёл пальцем вдоль дуги на песке:

— Если парус плоский, как доска, ветер просто бьется в него и отскакивает. Толкает, конечно, но слабо. Если же парус выгнут, с пузом, ветер вынужден обтекать его с двух сторон.

Щукарь, заинтригованный, присел рядом, хмуря кустистые брови:

— И что с того?

— А то, — продолжал я, дорисовывая черточки, — что с одной стороны, внутренней, путь для ветра короче, а с внешней, выпуклой, — длиннее. Там, где путь длиннее, поток разгоняется, бежит быстрее и начинает буквально засасывать, тянуть парус за собой.

Щукарь возмущенно мотнул головой:

— Тянуть⁈ Ветер толкает, а не тянет!

— Нет, дед, — мягко возразил я. — Ветер может и тянуть. Как вода тянет твое весло, когда ты хитро загребаешь под углом.

Я подобрал с земли толстую палку и с силой воткнул её в песок под наклоном, словно лопасть весла в потоке.

— Вот весло. Вот течение. Если вода течёт прямо на плоское весло, она тупо давит. Если же ты ставишь его под углом — вода обтекает деревяшку и тянет её в сторону. Ты же старый речник. Чувствовал когда-нибудь такое напряжение в рукояти?

Щукарь замер, глядя на палку. Его глаза чуть сузились, вспоминая опыт на веслах.

— Чувствовал… Когда загребаешь в быстрой воде на порогах, весло иногда как будто само рвется вперёд, из рук вырывает.

— Вот! — я торжествующе ткнул пальцем в песчаный чертеж. — То же самое делает парус. Ветер обтекает его и тянет лодку вперёд и вбок, но для этого холст должен быть изогнутым. С пузом. Иначе задумка не сработает.

Щукарь долго рассматривал рисунок на песке. Чесал затылок, хмурился, шевелил губами. Потом тяжело вздохнул:

— Хитро. Откуда ты, ученый такой, на наши седые головы взялся… Но… — он снова с тоской посмотрел на изуродованную парусину, — как это сшить? Как сделать холст так, чтобы было это твое «пузо», а не просто мешковатая дыра?

Я встал, подошёл к краям порезанной ткани:

— Мы сошьём края не ровно, а внатяг. Вот эти куски, — я показал на отрезанные клинья, — мы распустим на полосы и вошьём обратно, но уже не так, как было. Натянем суровиной так, чтобы в самой середке холст выгнулся дугой.

Щукарь покачал головой, прикидывая объем возни:

— Это морока, Малёк. Блох подковывать.

— Да, — легко согласился я. — Но мы справимся, потому что должны.

Старик саркастично хмыкнул:

— Ты хоть знаешь, пацан, сколько я парусов в своей жизни иголкой прошел?

— Много, — усмехнулся я. — Но таких — ни одного.

Щукарь громко фыркнул, но потянулся к поясу за шилом, толстой иглой и мотком суровой вощеной нити:

— Ладно, розмысл. Показывай как.

Мы начали шить. Толстые нитки до крови резали пальцы, мы делали сотни крепких стежков. Сшивали края, вшивали клинья ткани в середку, заставляя тугой холст топорщиться тем самым пузом.

Щукарь работал молча, яростно пробивая ткань шилом, но я постоянно слышал, как он ядовито ворчит себе под нос:

— Пузо на парусе… Косой клин… Век живи, век учись… Что за бред… Тридцать лет нормально плавал, горя не знал… Теперь кривые тряпки шью…

Но руки его работали уверенно и быстро. Всё-таки он был настоящим мастером. К вечеру у нас был готов странный кусок ткани. Срезанный кверху, с явной выпуклостью в середке и намертво усиленными, прошитыми в три слоя краями.

Мы разложили его на земле, отступили на пару шагов и молча смотрели на дело рук своих.

Щукарь устало покачал головой, вытирая пот со лба мокрой ладонью:

— Уродец. Клянусь рекой, никогда не видел такого ублюдочного паруса.

Я довольно усмехнулся, разминая затекшую поясницу:

— Никто не видел, но тянуть он будет лучше, чем выглядит.

Щукарь посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом:

— Если вообще будет.

— Будет, — сказал я уверенно.

Щукарь хмыкнул в седую бороду:

— Ну-ну. Посмотрим. Какое бы мне тебе прозвище придумать за твои выкрутасы? Может, Ветрогон?

— Ветрогон — это ты, старая коряга! — огрызнулся я, а Щукарь, наконец, довольно осклабился.

Мы туго свернули наш «уродливый» парус, отнесли его к лодке и накрыли рогожей от сырости. Первый день закончился.

Второй день.

На второй день я пришёл к карбасу до рассвета. Лодка лежала на боку, словно дохлая рыбина, выброшенная на берег.

Дубина уже был на ногах — из белесой мглы мерно доносились глухие удары тесла и хруст дерева. Я пошёл на звук.

Плотник стоял под навесом, с остервенением обтёсывая две огромные дубовые плахи.

— Здорово, — окликнул я его.

Дубина обернулся и стер обильный пот со лба ладонью:

— И тебе не хворать. Ну и задал ты мне работу, Кормчий. Дуб попался будто из камня рос. Лезвие так и отскакивает. Смотри, — он хлопнул мозолистой рукой по плахам. — Вытесал, как просил.

Я подошёл ближе, провел рукой по дереву. Обвод вышел верный — закруглённый «лоб» спереди, сужающийся, заострённый «хвост» сзади. Края топорщились острыми заусенцами, но это было дело поправимое.

— Добро, — кивнул я. — Теперь их нужно вылизать насмерть, чтобы вода обтекала гладко, без зацепок и водоворотов. Иначе будут тормозить ход.

Дубина шумно вздохнул, разминая затекшую спину:

— Сделаю. Надо еще узнать, выковал ли оси наш кузнец. Микула вчера ругался страшно, божился, что не поспеет.

Как по заказу, из утренней сырости вынырнул кузнец. Выглядел он так, будто его самого всю ночь ковали: под глазами черные провалы, лицо в саже, но в ладонях он крепко сжимал два толстенных штыря с массивными шляпками и петлями.

— Готовы, леший бы вас драл! — прохрипел Микула, подходя к навесу. — Не сплю которую ночь кряду. То «жала» твои, то железо это. На вот, — он с грохотом свалил металл мне под ноги. — Выдержат любую дурную натугу.

Он перевел дух и ткнул пальцем в дубовую плаху:

— Это они? «Лапы» твои?

— Они.

Микула обошёл доски кругом, постучал по дереву кулаком:

— Тяжёлые, зараза… Под водой будут как якоря тянуть. Точно не потонем?

— Не потонем, — отрезал я. — Это не якоря, Микула, это когти в воду. Они не дадут ветру сдуть нас вбок.

Кузнец хмыкнул, но спорить не стал — сил у него для этого не осталось.

После того как Дубина вышкурил наши лапы, мы взялись за дело. Дубина навалился грудью на большой ручной бурав и принялся сверлить борта лодки насквозь, через самые толстые ребра. Сверлил медленно, стараясь не пустить трещину по старому дереву. Кузнец молотом загнал в отверстия оси, подложил с нутра широкие железные бляхи, чтобы распределить упор, и намертво забил чеки.