Мы скользнули в проток. Контраст был разительным. Бурлящее течение исчезло, вода стала стоячей. Ушкуй мгновенно замедлил ход, теперь он двигался тихо, почти бесшумно, как призрак. Ивняк нависал с обеих сторон плотной стеной, гибкие ветви касались бортов, с тихим шелестом гладя обшивку. Темнота сгустилась — кроны деревьев сомкнулись над головой, закрывая звезды и превращая проток в черный коридор.

Я «слушал» дно с предельным вниманием, ведя корабль строго по центру, огибая намытые косы и утопленные коряги.

Глубины хватало — сажени полторы, не меньше, — но проход был узким и извилистым.

— Оба борта — полхода, — шепнул я. — Держим центр.

Гребцы работали осторожно, опуская лопасти в воду без единого всплеска. Здесь, в этой ватной тишине, любой лишний звук мог выдать нас за версту. Атаман на носу превратился в изваяние. Его рука лежала на топоре. Он был готов к бою и к любой неожиданности, что могла таиться в этом мраке.

Протока вывела нас в небольшую заводь и нам открылось идеально круглое озерцо, окруженное плотным кольцом камыша и кустарника. Вода здесь застыла черным зеркалом. Лучшего места для засады нельзя и придумать: с реки нас не видно, а мы — вот они, рядом, готовые ударить в борт проходящему каравану.

— Суши весла, — скомандовал я вполголоса. — Причаливаем.

Ушкуй по инерции скользнул к берегу. Нос с мягким шорохом врезался в песчаную отмель. Гребцы подняли весла, капли звонко упали в воду, и наступила тишина.

Атаман первым спрыгнул на песок, осмотрелся хозяйским взглядом и кивнул:

— Здесь встанем. Доброе место, кормчий.

Я не ответил. Просто устало кивнул.

В волчьей стае закон простой: Кто выше всех — тот и будет свой.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Атаман первым спрыгнул с носа на влажный песок. Сапоги чавкнули в прибрежной грязи. Он быстро огляделся, словно волк, примеряющийся к новым угодьям. Заводь была тихой, наглухо укрытой стеной ивняка и камыша, от воды тянуло сыростью и гниющим листом. Бурилом повернулся к команде и коротко махнул:

— На берег. Размять кости. Без шума.

Ватага безмолвно посыпалась с ушкуя. Гребцы падали на песок, с кряхтением растирали забитые в камень спины и плечи.

Я остался у руля, сливаясь с рекой. Ладони лежали на древесине потеси. Дар дремал, показывая лишь стоячую воду вокруг.

Атаман бросил пару слов Щукарю. Старик кивнул и махнул мне:

— Малёк, подь сюда.

Я разжал пальцы, спрыгнул на берег и подошел. Атаман стоял, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь заросли в сторону невидимого русла. Затем достал из-за пазухи кусок грубой кожи, пахнущий застарелым потом, и расстелил его на плоском валуне.

Я присмотрелся к самодельной карте. Она была начертана углем и охрой: река — жирной линией, берега — частыми штрихами. Крест — Гнездо, круг — Зубы, ещё один ниже — Куница. Рядом с Куницей отходила влево черточка — наш затон.

Атаман ткнул толстым пальцем в точку ниже по течению, где река плавно забирала вправо:

— Вот здесь излучина. Караван пойдёт по стрежню, будет огибать мыс. Мы встанем за поворотом, вожмемся в берег, в тень. Они нас не увидят, пока носами не столкнемся. Как только вылезут — бьем в борт, отрезаем путь назад и впечатываем их в отмель.

Он говорил рублеными фразами. Чувствовалось, что этот капкан он захлопывал не раз. Быстрый удар исподтишка и дело сделано.

Щукарь навис над картой, скребя бороду:

— Место доброе. Далеко ли грести до излучины?

Атаман прикинул на глаз:

— Рядом. Вон за тем выступом. Шагов пятьсот, может, шестьсот. Выйдем затемно и тихо туда подойдем.

Бурилом повернулся ко мне. В его внимательном взгляде скользнуло признание — я перестал быть приблудой, став полезной отмычкой.

— Что скажешь, Кормчий? — спросил он негромко. — Твои речные духи молчат? Доброе место?

Я прикинул расстояние по карте, глянул на черную стену леса. Шагов пятьсот-шестьсот.

Далековато.

Еще утром я чуял воду шагов на триста-триста пятьдесят, а дальше всё тонуло в мути. Можно было проломиться через ивняк, подойти поближе и уже оттуда все Даром осмотреть, но зачем бить ноги по бурелому в темноте, если можно и отсюда попробовать. Надо просто поднажать. Вдруг после Зубов что-то изменилось? Не дотянусь — тогда и прогуляюсь.

— Обожди малость, — бросил я.

Пробежался, поднялся на борт, положил ладони на руль и закрыл глаза, опуская сознание в черную воду.

Триста шагов пролетели легко. Старая граница. Дальше всё начало затягиваться туманом. Я стиснул зубы и надавил волей, пробивая муть. Тяжело, со скрипом, но река пустила дальше.

Четыреста шагов…

Кровь гулко ударила в виски. Чутье стало вязким, картинка пошла мазками, но крупные водовороты и мели я различал.

Пятьсот шагов.

Голову повело. Тело и так выжали досуха, а я рвал из него последние жилы, но всё же достал и смог «увидеть» излучину.

Там огромная масса воды с ревом била в правый берег, а слева выходила обратка. Атаман прав, там идеальный мешок для засады.

Раз уж дотянулся, я мазнул чуть дальше, за поворот. И вот там течение мне не понравилось. Сразу за мысом русло сжимало берегами. Река там ускорялась, вода неслась зло и быстро. Всё ясно.

Я открыл глаза. Мир качнулся, под носом стало мокро. Боль резанула под черепом. Я поморщился, пережидая приступ. Провел пальцами — кровь. Пережал всё-таки, но это была честная плата за знание. Зато по кустам шариться не пришлось.

Я спрыгнул на песок, вытер кровь о тряпку и вернулся к валуну.

— Место доброе, — сказал я спокойно. — Слева обратка, тихая вода. Встанем намертво, веслами маслать почти не придется.

Атаман довольно крякнул.

— Но, — я ткнул пальцем в кожу дальше за поворот. — Если придется сваливать с боем — тут будет гнилое дело. Сразу за мысом река сужается. Прёт как бешеная. Выгребать против такой струи замучаемся. Если застрянем — нас там прихлопнут. Намотай на ус.

Щукарь нахмурился:

— Вдруг погоня станется, Атаман? Там же не только торгаши.

Атаман покачал головой:

— Караван Куницы торговый. Охрана есть, без нее никак, но бьем на внезапности. Ударили, взяли свое и ушли.

Он посмотрел на меня в упор:

— Боишься увязнуть?

Я встретил его взгляд, не моргнув:

— Говорю то, что река шепчет. Бить оттуда славно, а отходить — паршиво. Если караван упрется, течение нам в лоб ударит.

Атаман молчал, буравя взглядом карту и хмуря брови. Пальцами он выбивал какой-то ритм по кожаной перевязи..

Щукарь глухо добавил, разрывая напряжённое молчание:

— Малёк дело говорит, Атаман. Вспомнил я то место. За излучиной река в трубу стягивается. Если бой завязнет и придётся уходить — будем кровью харкать.

Бурилом задумчиво выдохнул через нос. Ткнул пальцем в другую точку на коже — чуть ниже по течению, где река снова разливалась шире:

— Добро. Встанем не сразу за мысом, а ниже. Вот здесь. Поворот нас все равно прикроет, но места для разгона будет с избытком.

Щукарь склонился над картой, щурясь в подступающей темноте.

— Так оно вернее, — прокряхтел старик. — Но и шансов упустить добычу больше. Если торгаши пойдут на всех веслах, маслать вдогонку замучаемся.

Атаман хищно усмехнулся, блеснув в полумраке желтыми зубами:

— Не упустим. Кормчий их почует раньше, чем они нас глазами срисуют. Верно, Кормчий?

Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде читался даже не вопрос, а уверенность. Я окончательно прошёл проверку и теперь хитрый Атаман готов использовать мои умения на полную. Что ж, это хорошо.

— Верно, Атаман, — ответил я, глядя ему в глаза.

Бурилом кивнул, свернул кожу и сунул её за пазуху. Развернулся к ватаге, которая уже расслабленно растеклась по песчаному берегу.

— Слушать сюда, — проговорил он, прерывая шепотки. Люди мгновенно подобрались. — Ладью укрыть ветвями так, чтоб и с двух шагов сливалась с берегом. Огня не палить, жрать всухомятку. Оружие проверить. Спать по очереди, до рассвета снимаемся. За дело.