Смех со стороны Волка и его людей стал тише. Они уже видели, что это не просто «палочки», а продуманная, крепкая конструкция, но все еще не верили, что эта штуковина сдвинет с места набравший воды ушкуй.

— Готово, — сказал я Щукарю. — Теперь — рычаги.

Он кивнул и сам вставил четыре толстых, гладко обструганных шеста в отверстия на барабане, которые сделали мужики. Рычаги кабестана встали на место, торча крест-накрест на высоте груди. Осталось завести главный канат.

Под моим присмотром мужики подтащили конец толстого пенькового каната, идущего от носа ушкуя, к нашему механизму.

— Три витка на барабан, — скомандовал я и на этот раз никто не посмотрел на Щукаря в ожидании кивка. Мужики просто сделали. — Справа налево. Плотно!

Канат лег на дерево тугими кольцами. Свободный конец закрепили на одном из рычагов простым узлом — он нужен был только для того, чтобы канат не соскользнул в начале работы.

Дальше — самое важное. Толстый канат обмотали вокруг бревна несколько раз, один конец протянули к ушкую и закрепили на носу. Другой конец оставили свободным.

Я проверил каждый узел и крепление. Всё должно было держаться под нагрузкой.

— Готово, — сказал Щукарь, вытирая пот со лба.

Я кивнул. Посмотрел на конструкцию критически. Примитивная, грубая, но функциональная. Должна сработать.

Атаман подошёл, обошёл ворот вокруг, пнул бревно ногой, проверяя устойчивость. Посмотрел на меня:

— И что дальше?

— Нужны люди, — сказал я Щукарю. — Четверо.

Щукарь уже набрал воздуха, чтобы кликнуть самых здоровых парней, но я остановил его жестом. Была у меня задумка Волка позлить.

— Нет. Не они.

Я обвел взглядом толпу и указал на троих стариков, которые с берега наблюдали за нашей работой.

— Вот они, — сказал я громко. — И ты, Щукарь. Вставай четвертым.

Повисла тишина. Атаман нахмурился так, что брови сошлись на переносице.

— Ты смеешься? — спросил он жестко. — Десять здоровых лбов жилы рвали, не сдюжили, а ты зовешь рухлядь старую?

— Не в жилах сила, — я посмотрел ему в глаза. — А в голове.

Волк расхохотался:

— Ты слышишь, Атаман⁈ Он совсем умом тронулся! Дедов запрягает!

Я не стал оправдываться. Шагнул вперед и посмотрел Волку прямо в глаза.

— Они справятся, — громко ответил я, перекрывая его смех. — Потому что мой механизм превращает слабость в силу. А вот глупость в силу не превратит даже сам Перун.

Ухмылка Волка дрогнула.

— Пусть «белая кость» посмотрит, — я обвел рукой его дружков, — как работают те, кого они списали со счетов.

Повисла звенящая тишина. Это было уже не про ремонт. Я публично, в лоб оскорбил «белую кость», назвав их силу бесполезной.

Волк зарычал и шагнул ко мне, рука легла на топор.

— СТОЯТЬ! — голос Атамана хлестнул, как кнутом, да и работяги качнулись, готовые вступиться.

Бурилом смотрел не на меня. Он смотрел на Волка. И в его взгляде плескалось мстительное удовлетворение. Волк загнал его в угол своим отказом работать, а теперь я дал Атаману идеальный шанс отыграться чужими руками.

— Ты отказался марать руки, Волк, — сказал Бурилом так, что услышали все. — Ты отошел в сторону. Сказал, что это дело не для воинов. Так стой и смотри, как с ним справятся «немощные».

Волк замер, желваки на его скулах заходили ходуном. Атаман повернулся ко мне. В его глазах не было доброты.

— Тяни, Малек, — приказал он. — Если вытянешь — ты прав, и я заткну любого, кто скажет слово против. А если нет… — он кивнул на Волка, — … тогда он сделает с тобой то, что хотел. Я мешать не буду.

Щукарь вздохнул, но встал к рычагу. Старики переглянулись. В их глазах зажегся огонек: «А ну-ка, утрем нос молодым».

— Начинай! — скомандовал я.

— Вращайте… — неуверенно сказал Щукарь. — Пошли!

Они начали медленно толкать. Без рывков. Барабан скрипнул, выбирая слабину. Канат натянулся, зазвенел как струна. Ворот застонал.

Все замерли.

Волк ухмылялся, ожидая, что сейчас канат лопнет или старики упадут. Щукарь крякнул, наваливаясь грудью на рычаг. Старики пыхтели, упираясь ногами в песок.

И вдруг… От реки донесся низкий стон.

Это стонал корпус корабля, в который ил вцепился мертвой хваткой. Канат натянулся до предела. Я слышал, как волокна пеньки начинают потрескивать от чудовищного напряжения. Еще мгновение — и либо ушкуй сдвинется, либо канат лопнет и снесет кому-нибудь голову.

Холод — не враг, если дух твой сталь.

В мутной воде закаляй печаль.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

ЧВАК.

Ил неохотно отпустил днище. Ушкуй вздрогнул всем корпусом и тяжело, со скрипом пополз вперед.

Ухмылка на лице Волка умерла. Он неверяще таращился на сдвинувшуюся с места лодью. Корабль шел на берег, а вот его, Волка, незыблемое слово прямо сейчас с чавканьем втаптывали в эту самую прибрежную грязь.

Атаман шагнул вперед, не веря своим глазам. Четверо стариков шли по кругу, толкая рычаги, и тяжелая туша корабля ползла за ними по песку, словно покорный зверь на поводке. Это казалось невозможным, но происходило.

Я смотрел на натянутый канат, радуясь что он не подвел.

Ватага стояла в ошеломлённом молчании, глядя на это невозможное зрелище. Четверо хилых стариков делали то, с чем не справились десять здоровых мужиков.

— Стоп, — сказал я. — Хватит. Дальше мужики дотянут.

Старики остановились, тяжело дыша. Посмотрели на свои руки с удивлением. Ушкуй лежал на берегу. Атаман медленно подошёл к нему. Постоял рядом, глядя на корпус, потом на меня. В его глазах больше не было сомнений.

— На берег ты его вытащил, — сказал он спокойным тоном. — Теперь ремонтировать надо. Руль треснул, весел нет. Что скажешь, мастер?

Я посмотрел ему в глаза. Сейчас был идеальный момент ставить свои условия.

— Пустое брюхо к работе глухо, атаман. И руки инструмент не держат.

Повисла мертвая тишина.

Щукарь вытаращил глаза. Мужики переглянулись. Все ждали взрыва.

Волк дернулся ко мне. Его явно зацепило.

— Торговаться вздумал, падаль⁈ — прохрипел он.

Его рука метнулась к поясу. Широкий нож со злым скрежетом наполовину вышел из ножен. Волку было плевать на вытащенный ушкуй и на выгоду — он готов был снести мне башку прямо здесь, просто чтобы смыть свой позор.

Бурилом даже не обернулся.

— Лучше бы тебе остановиться, — бросил он негромко. — Не с тобой разговор. Ты остров стережешь? Вот и стереги.

Нож так и не покинул ножен. Волк застыл. Атаман только что прилюдно щелкнул его по носу, как цепного пса, указав на будку. И это стало для Волка вторым жестоким унижением за одно проклятое утро.

Бурилом медленно подошёл ко мне вплотную. Огромный, нависающий как скала. Я стоял, задрав голову, и смотрел ему в глаза. Он искал страх в моих глазах, не нашел.

— Наглый ты, — сказал Атаман тихо, и вдруг его губы тронула кривая усмешка. — Торгуешься. Он сделал паузу, наслаждаясь бешенством Волка за своей спиной. — Правильно делаешь. Кто не умеет зубы показать — тот в стае не живет.

Он развернулся и рявкнул на всю деревню:

— Дарья!

Из крайней избы выглянула женщина.

— Здесь, атаман, — отозвалась она.

— Дать ему мяса, — Бурилом кивнул на меня. — И каши. Нормальную порцию давай. С дохлого мастера спросу нет.

Дарья кивнула молча и скрылась в избе.

Атаман повернулся ко мне:

— Получишь свою еду, мастер, а теперь за работу. Руль чинить, весла делать.

Он развернулся и пошёл прочь тяжёлой походкой. Толпа, успевшая собраться на берегу, расступилась перед ним.

Волк стоял на месте и буравил меня взглядом полным ненависти. Потом сплюнул к моим ногам и ушёл, не говоря ни слова. Его дружки последовали за ним.

Щукарь подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Ты — либо самый умный из нас, парень, — сказал он тихо, — либо самый безумный. Ещё не решил.