Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу и пошёл к ушкую, подзывая работяг.

Я стоял на берегу. Вытащенный из ушкуй лежал передо мной, как выпотрошенная рыбина: зияющая пробоина в скуле, треснувшее рулевое весло, пустые уключины. Работы на неделю, не меньше.

Но главное я уже выгрыз. Ещё не сел за общий стол, но заставил их подвинуться.

Я тяжело выдохнул, глядя на натянутый, как струна, канат и поскрипывающий деревянный ворот. Этот натужный, жалобный стон дерева вдруг резанул по ушам.

Рев океана ударил в голову, мгновенно вытеснив шум реки. В нос шибануло солью. Палуба «Полярной Звезды» уходит из-под ног, тяжелый шпиль воет под чудовищной нагрузкой. Толстый канат натянут так, что с него брызжет вода.

— Тяни, сучье вымя! — это мой собственный сорванный голос пытается перекричать шторм. Матросы навалились на рычаги грудью, хрипят, скользя сапогами по залитой волнами палубе. Ворот и людские жилы переламывают хребет стихии.

Холодный речной ветер хлестнул по лицу, сдувая морок.

Нет больше «Звезды». Только вонючий ил под ногами и чужое, слабое тело, которое мне досталось.

Я моргнул, прогоняя из ушей шум шторма, и снова посмотрел на разбитый ушкуй. Пора браться за работу, которая превратит меня из «никто» в «незаменимого». Шаг за шагом. День за днём. Как капитан ведёт корабль сквозь шторм.

Щукарь пришёл, когда уже смеркалось.

Я сидел в ушкуе, прислонившись спиной к борту, и доедал кашу из миски. Густую, с кусками мяса. Дарья принесла её ещё час назад, молча поставила рядом и ушла, бросив на меня странный взгляд — то ли любопытный, то ли настороженный.

Я ел медленно, заставляя себя прожевать каждый кусок, проглотить каждую ложку. Тело требовало больше, гораздо больше, но желудок, отвыкший от нормальной пищи, да еще и в большом количестве, протестовал. Я давился, но продолжал есть.

Щукарь поднялся на борт. Я услышал только тихий скрип досок под его ногами. Обернулся — старик стоял в нескольких шагах, держа в руках свёрнутый кусок ткани.

Он молча подошёл, положил плотный кусок ткани рядом со мной на палубу и выпрямился, глядя на меня оценивающим взглядом. Я смотрел в ответ, не понимая, что это значит.

Щукарь кивнул коротко — себе, не мне — и развернулся к сходням.

— Старик, — окликнул я его.

Он остановился, обернулся.

— Спасибо, — сказал я просто.

Щукарь усмехнулся кривой усмешкой и пожал плечами:

— Не подохни раньше времени, парень. Работа ещё не кончена.

Я усмехнулся в ответ:

— Ты сам не помри, старик, а я вас всех переживу.

Щукарь фыркнул, качнул головой с чем-то вроде одобрения и пошёл к сходням, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

Он ушёл, спустившись на берег и растворившись в сумерках. Я посмотрел на брезент, потом на небо. Темнело быстро, звёзды начали проступать одна за другой. Ветер с реки усилился, потянул холодом и сыростью.

Я доел остатки каши, вылизал миску дочиста и отставил в сторону. Потом взял брезент, развернул и осмотрел. Старый, но крепкий. Пах смолой, рыбой и речной водой. Я натянул его над своим углом под навесом на корме, закрепив за выступы бортов и балки. Получилось что-то вроде низкого шатра — тесно, неудобно, но защищало от ветра и дождя.

Жесткая, пропахшая старым потом кошма под брезентом показалась мне царской периной. Жар от каши расходился по жилам, но сон не шел.

Я лежал в темноте под хлопанье парусины и вскрывал гнойники этой ватаги, раскладывая в уме расстановку сил.

В книжках из прошлой жизни ушкуйников рисовали былинными героями. Гроза ханов, покорители рек, вольные люди. На деле всё оказалось прозаичнее и грязнее. Передо мной был обычный сброд на обочине реки. Голодные, злые неудачники.

И именно их нищета была моим главным козырем.

Сегодняшний скулеж Волка показал всё как на ладони. Его показная борзость и привычка хвататься за нож — не от великой силы. Это звериный страх. Он чует, что «белой кости» скоро нечего будет жрать, и боится, что обозленные гребцы однажды ночью просто перережут им глотки. Он держит «черную кость» на животном ужасе, но эта веревка уже трещит по швам.

А Бурилом… Атаман не слепой. Он сидит на этой пороховой бочке и отлично понимает, что фитиль уже тлеет. Он терпит выходки Волка не из слабости, а потому что без штурмовиков ватага окончательно превратится в стадо смердов. Прагматик, вцепившийся в гниющий штурвал.

Сытая, крепкая стая разорвала бы чужака вроде меня в первый же день. Но больным и отчаявшимся нужен тот, кто вытащит их со дна.

Ремонт разбитого ушкуя — вот мой настоящий рычаг. Для этих людей мои знания в механике и корабельной архитектуре — темное колдовство. Пусть так и думают. Я уже вытащил их корыто из ила и залез им в головы. Теперь пора забирать власть. Вырывать кусками.

Речной ветер злобно завыл, раскачивая брезент. Я плотнее завернулся в кошму, пряча в тепле озябшие пальцы.

Сон накатил тяжелой, темной волной.

Я проснулся от собачьего холода. Ледяной речной сквозняк вылизал из-под брезента последние крохи тепла. Тело ныло, умоляя свернуться в клубок и не шевелиться, но лежать и дрожать — удел слабаков.

Пора.

Я выбрался из-под навеса. Гнездо спало в серой, промозглой мгле. Холод пробирал до костей, превращая дыхание в пар. Идти к избам? Стучаться, скулить, проситься к чужой печке?

Черта с два. Я знаю лучший способ согреться.

Спустился к стапелю. Ящик с инструментами, брошенный с вечера, был на месте. Я вытащил тяжелый молоток и толстое зубило. Шершавая рукоять легла в ладонь, привычно успокаивая зуд в пальцах. Пробоина в борту зияла, как гнилая пасть. Работы на полдня.

Ждать, пока проснётся ватага? Спрашивать позволения?

Я приставил зубило к мерзлому дереву и коротко замахнулся.

БАМ!

Звук пушечным выстрелом ударил по предрассветной тишине. Эхо хлестнуло по черной воде, отскочило от леса и вернулось обратно злым раскатом.

Я ударил снова.

БАМ!

Железо вгрызлось в окаменевшую паклю, вырывая её кусками.

БАМ! БАМ! БАМ!

Каждый удар гнал по жилам горячую кровь, выбивая из тела речную стынь. Каждый замах был открытым объявлением войны их лени. Мне плевать, что я сейчас подниму на уши всю деревню. Я бил наотмашь.

Гнездо начало просыпаться.

Сначала из ближайшей избы донесся бабий визг и хриплый, спросонья, мат. Заскрипели тяжелые двери.

Я не поднимал головы.

БАМ! БАМ! БАМ!

— Какого лешего⁈ — заорал кто-то с крыльца. — Кто там долбит, мать твою⁈

— Да это Малёк! — взвизгнул другой голос. — Приблуда! Белены объелся⁈

Я выбил очередной кусок пакли, сплюнул и приставил зубило к следующей щели.

БАМ! БАМ! БАМ!

На берег начали вываливаться сонные, злые люди, кутаясь в накинутые поверх исподнего тулупы и кошмы. Они шумели, скалились, крыли меня в три этажа. Я слышал их лай, но для меня он ничего не значил. Были только зубило, молоток и рваная рана в борту корабля.

Из ближайшей добротной избы вылетел Волк. Босой, в одной расхристанной рубахе, с перекошенной от бешенства мордой.

— Ты что творишь, щенок⁈ — взревел он, продираясь сквозь толпу и шагая ко мне. — Оглох⁈

Я не ответил.

БАМ!

Волк подлетел вплотную. Его лапа вцепилась мне в правое плечо, рывком разворачивая к себе.

— Я с тобой разговариваю, гнида!

Я посмотрел на его налитые кровью глаза. Спокойно повел плечом, сбрасывая его руку, развернулся обратно к борту и поднял молоток.

БАМ!

Волк оторопел. Его дружки за спиной ошарашенно заткнулись. Кто-то в толпе нервно хохотнул. Они опешили. Наверное думали, что я буду скулить и жаться по углам, но я снова поднял молоток.

БАМ! БАМ! БАМ!

Толпа расступилась. Из тумана тяжело, как медведь, вышел Бурилом. Лицо Атамана было чернее грозовой тучи. Он подошел вплотную.

Я замахнулся.

БАМ!

— Хватит, — глухо бросил Бурилом.