— Зальет воду — пойдешь на дно. А если удержит…

Он не договорил, но я и так знал. Если удержит — я заберу у Волка еще кусок власти.

Солнце уже цеплялось за верхушки леса, окрашивая весеннюю воду в цвет дурной крови. До заката оставались считанные часы.

— Вычерпываем воду из нутра, — скомандовал я. — Сушим дно.

Гнус и мужики схватились за деревянные черпаки и ведра. Мы яростно вымакивали скопившуюся на дне грязь и жижу досуха.

Тем временем берег за нашей спиной начал чернеть от людей. Ватага сползалась к стапелю из изб и бараков. Они ждали представление.

Впереди стоял Волк. Он откровенно скалился, сложив руки на груди, уже предвкушая, как вода с веселым журчанием ударит сквозь мою заплатку. Рядом с ним, неподвижной глыбой, высился Бурилом.

Когда днище выскоблили насухо, Атаман шагнул к стапелю. Его взгляд сверлил меня насквозь.

— Закончил? — сухо спросил он.

— Закончил.

— Спускаем.

Толпа жадно, единым гулом выдохнула.

Щукарь поравнялся со мной, вытирая руки о штаны:

— Малёк… сдюжит?

Я сжал кулаки. Должно, но я также знал, что вода коварна и всегда ищет слабину.

Я молча кивнул.

— Навались! — гаркнул Щукарь мужикам.

Гребцы вцепились в толстые канаты. Ладья вздрогнула. Подложенные под киль бревна-катки жалобно заскрипели, и тяжелая туша нехотя поползла вниз. Корабль набирал ход, неумолимо приближаясь к реке.

Всплеск. Корабль вспорол воду.

Ушкуй грузно сошел с катков, осел и качнулся. Река жадно хлюпнула, полностью скрывая мой пластырь под темной гладью.

Над берегом повисла звенящая тишина. Снаружи было ничего не разглядеть. Пустила ли ладья течь — сейчас знала только река. И тот, кто ступит на борт.

Бурилом не проронил ни слова. Он ступил на мокрые доски причала и огромным медведем перевалился внутрь ушкуя.

Волк подался вперед, вытягивая шею. Щукарь рядом со мной просто перестал дышать.

Я стоял неподвижно, не разжимая кулаков.

В чреве ушкуя было тихо. Атаман скрылся за бортом. Мы видели только его широкую спину — он сидел на корточках на самом дне, прямо над моей заплаткой.

Атаман медленно провел ладонью по стыку досок, проверяя дно на влагу.

Замер.

А потом медленно поднял голову. Из-под кустистых бровей он посмотрел мне прямо в глаза.

Там, под корягой, где спит беда, Правду расскажет одна вода.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Атаман поднялся в полный рост. Толпа на берегу подалась вперед, вытягивая шеи. Тишина стояла такая, что слышно было, как речная волна лениво чавкает о просмоленные борта. Все ждали приговора.

Бурилом поднял руку, которой только что елозил по моей заплатке. Развернул широкую, мозолистую ладонь к ватаге. Повертел так и эдак.

Ладонь была сухой. Даже древесная пыль не скаталась.

— Сухо! — рык Атамана, усиленный речным эхом, ударил по ушам. — Ни слезы́! Держит намертво!

Толпа выдохнула. Мужики ошарашенно переглядывались — глазам не верили. Щукарь, застывший рядом, шумно вытолкнул воздух из легких, будто сам до этого держал ушкуй на плечах, и от души хлопнул меня по спине:

— Держит, Малёк! Твоя городьба работает! Водяной меня сожри, она и впрямь держит!

Я только коротко кивнул. Радоваться рано. В тихой воде у берега оно держит, но настоящая проверка — это пороги, течение и полная загрузка.

В затылке привычно кольнуло. Дар проснулся, почуяв Большую воду. Я кожей ощутил давление реки за дубовыми досками. «Спи, — мысленно оборвал я этот зов, загоняя чутье поглубже. — Сначала я заставлю их уважать мои руки и голову. Юродивых тут не жалуют».

Атаман перевалился через борт и спрыгнул на мокрые доски причала. По-хозяйски, вразвалочку подошел ко мне вплотную. Волк за его спиной перестал скалиться — его лицо окаменело. Он понял, что капкан пуст.

— Хитро, — бросил Бурилом, буравя меня взглядом. Говорил спокойно, но в глазах мелькнуло признание. — Работа сделана.

Я выдержал этот взгляд, не моргнув. Уговор есть уговор. Я свою часть выполнил.

Атаман не стал тянуть резину:

— Дыру ты заткнул. Свой угол в бараке ты заработал, но у нас руль треснул у самого корня. Семь вёсел в щепу. — Он кивнул в сторону Гнуса и плотников. — Парни, конечно, всё срубят по старинке, но если у тебя в котелке есть идеи получше — выкладывай.

Я не шелохнулся. Мышцы горели от усталости, содранные руки гудели, но я заговорил громко, чтобы слышал каждый на берегу:

— Уговор был на простую койку, атаман. Эту работу я сдал. Если нужна моя голова и новые задумки — голове нужен отдых и теплое место у самой печи. Тогда и идеи будут.

Берег замер. Те, кто уже отвернулся уходить, словно вросли в землю. Щукарь побледнел и предостерегающе дернул меня за рукав — не дразни медведя.

Атаман замолчал. Он смотрел на меня сверху вниз, и явно прикидывал, кто перед ним: наглец на убой или ценный ресурс. Я стоял спокойно и ждал.

И вдруг Бурилом громко, раскатисто заржал, словно гроза над рекой бухнула. Ватага вздрогнула.

— Ты погляди на него… — выдохнул Атаман, утирая бороду. — На ногах едва стоит, свое получил, а уже дальше торгуется! Цену себе набивает.

Он шагнул еще ближе. Веселье в глазах исчезло, сменившись уважением.

— Добро. Люблю жадных. Жадные глотку рвут лучше сытых. — Он не глядя бросил Щукарю: — Кинь его в барак. На самое теплое место у печи. Пусть греет свою умную голову.

Потом Бурилом снова впился в меня взглядом:

— Ты выбил свою цену, мастер, но я плачу только за дело. Утром жду мыслей по рулю и веслам. Если дело скажешь — получишь еще, а если это просто треп, чтобы жопу в тепле пристроить… сам знаешь. Пожалеешь, что из воды вылез.

Волк смерил меня задумчивым взглядом. В его глазах читалось обещание: «В следующий раз я буду бить насмерть». Он резко развернулся и зашагал прочь, рявкнув на своих цепных псов, чтобы не отставали.

Толпа неохотно рассасывалась. Мужики расходились медленно, оглядываясь, переговариваясь вполголоса. Кто-то крутил пальцем у виска и хмыкал, но большинство молчало, заново оценивая приблуду, который только что выторговал себе еще пайку у Бурилома.

Щукарь дождался, пока мы останемся одни. В его прищуре мешались усмешка и невольное уважение:

— Ну ты и дурной, Малёк. С Атаманом при всей ватаге торговаться… Удавку ты себе на шее затягиваешь, но сегодня — выкрутился. Шагай за мной, покажу твои хоромы.

Я молча кивнул. Адреналин отпускал, и тело разом налилось свинцом. Ноги едва передвигались. Щукарь повел меня через лагерь к длинному, вросшему в землю бревенчатому общинному бараку. Там обитала «черная кость» — рядовые ушкуйники, гребцы и плотники.

Мы шагнули внутрь. В нос сразу шибанул спертый дух: воняло кислым потом, мокрой овчиной, дегтем и застарелым дымом. Но главное — здесь было тепло. В центре барака топилась здоровенная печь-каменка. Вдоль стен тянулись деревянные нары в два яруса, заваленные потертыми кошмами, тулупами и скудным мужицким скарбом.

Несколько десятков пар глаз разом уставились на меня. Мужики, занимающиеся своими делами, замолкли. Никто не сказал ни слова, но пара человек на нижнем ярусе молча подобрали ноги, освобождая проход.

Щукарь уверенно протопал в самый дальний угол, прямо к пышущей жаром печи. Хлопнул ладонью по голым доскам нижних нар:

— Падай. Как Бурилом и велел — у самого огня. Суше и теплее места тут нет. Койка Шесту принадлежала. Сгинул он.

Я подошел к нарам. Голые доски, но от раскаленных камней шло такое одуряющее тепло, что у меня закружилась голова. Я тяжело осел на край.

— Бывай, старик, — хрипло выдавил я.

Щукарь хмыкнул:

— Заслужил. За едой к Дарье сходи не забудь, отъешься немного, а то в чем только душа держится. И думай, парень. Атаман слов на ветер не бросает — утром спросит за руль.

Он ушел, растворившись в полумраке барака. Я остался один на один с потрескивающем в печке огнем. Медленно вытянул гудящие ноги и лег на спину. Дерево было жестким, но сейчас оно казалось мягче пуховой перины. Никакой подстилки у меня не было — ткань Щукаря осиалась на ушкуе, но мне было плевать. Огонь пробирался под одежду, впитывался в промерзшие до костей мышцы, выгонял речную стылость.