Я лежал с закрытыми глазами. Ныло разбитое плечо, содранные в мясо руки горели огнем, спину ломило так, будто по ней проехались телегой, но внутри растекалось спокойствие.

Я вырвал этот кусок тепла зубами. Заставил стаю подвинуться. Завтра будет новый день, и придется снова доказывать свое право на жизнь.

Атаман ждет дельного слова. Руль и весла. Гнус и плотник сделают всё по старинке — дубово, как деды учили. А мне нужно сделать так, чтобы Бурилом охренел.

В голове крутились чертежи и опыт прошлой жизни. Слова другие, но река везде одинаковая. Осталось только переложить эти знания на грубое дерево и местное кузнечное дело.

План складывался в голове воедино. К утру я буду готов не просто чесать языком, а доказать всё на пальцах.

Усталость навалилась каменной плитой, выдавливая мысли из головы. Я закрыл глаза и провалился в сон так быстро, словно рухнул в черную яму, даже не услышав, как в барак с гомоном ввалилась остальная ватага. Меня накрыл глухой сон измотанного человека, который выгрыз себе право на крышу над головой.

Я вынырнул из сна от тихого треска дров и приглушенного говора. Открыл глаза и пару секунд тупо пялился в закопченный потолок, пытаясь понять, где я. Теплый, тяжелый воздух, запахи дыма, дегтя и немытых тел…

Наконец дошло, что я в бараке у своего завоеванного угла у печи.

Впервые с того момента, как я очнулся в этом проклятом мире, меня разбудил не ледяной сквозняк или резь в пустом желудке. Я просто выспался. Тело ломило от вчерашней каторги, разбитое плечо дергало тупой болью, ладони горели, но это была правильная боль — доля мастера, который сделал свое дело.

«Черная кость» уже возилась. Один мужик чинил порванную сеть в углу, другой с мерзким скрежетом правил нож на оселке. От печки доносился негромкий бубнеж — обсуждали мою вчерашнюю заплатку. Заметив, что я открыл глаза, пара мужиков коротко кивнули. Без улыбок, но и без вчерашней глухой злобы. Значит принимают. Медленно, со скрипом, но пускают в стаю.

Я сел, с силой растирая лицо ладонями.

Надо думать. Атаман ждет решения по рулю и веслам. Я точно знаю, как сделать ушкуй быстрее и крепче, но тут засада. Старые мастера. Тот же плотник или кузнец Микула удавятся от гордости, но не станут слушать советы от какого-то «малька».

Я со скрипом поднялся, размял одеревеневшие мышцы и вышел наружу. Утро встретило мокрой сыростью и плотным, как молоко, речным туманом. Солнце только-только продиралось бледным пятном из-за кромки леса.

Ноги сами понесли к кормовой избе. Дарья уже возилась у очага, окутанная паром. Заметив меня, она молча кивнула, зачерпнула со дна густой каши в деревянную миску и бросила сверху щедрый кусок мяса. Протянула без единого слова.

Я коротко кивнул с благодарностью, забрал пайку и отошел. Сел прямо на холодные ступени у поварни, работая челюстями и прокручивая в голове предстоящий разговор.

Руль и весла. Две задачи, и обе критические.

Трещина у корня руля. Гнус залатает ее за день-два. Наложит шины по бокам, стянет сыромятным ремнем или железной полосой. Работать будет, но это халтура. На первых же порогах или при крутом закладе этот костыль снова лопнет. Мой способ крепче: врезать намертво сквозной деревянный бандаж, чтобы он забирал на себя всю дурь речной струи. Но Гнус смотреть на мои чертежи не станет. Сделает по-старинке, упрется рогом, и всё.

Весла. Семь штук в щепу, остальные измочалены. Плотник, если не будет гнать лошадей, срубит два-три весла за день. Прямые, тяжелые дубины, как он обычно делает.

И тут кроется главный капкан…

Я выскреб ложкой остатки каши, облизал дерево и уставился в речной туман, собирая план воедино.

Если сцеплюсь с Гнусом из-за руля прямо сейчас — упущу время. Пока буду бодаться с ним, доказывая правоту, старый плотник уже натешет весел по дедовским лекалам. А когда срубит — переделывать из гордости не станет. Пошлет куда подальше: «Я, мол, горбатился, дерево переводил, а ты, сопляк, всё в костер пустить велишь?». Так и будет, к гадалке не ходи.

Значит, бить надо сначала по веслам. Нужно дожать плотника, уломать его на новую форму. Срубить семь штук — это не быстро и пока он будет пускать стружку, я возьмусь за руль и Гнуса. На пальцах растолкую тому, как правильно бандаж поставить. Увидит, что хватка мертвая — никуда не денется, проглотит гордость.

План сложился. Сначала весла, потом руль.

Я поднялся, сунул пустую миску обратно Дарье и зашагал к стапелям. Мне нужен был «холст». Нашел у вчерашнего кострища кусок гладкой бересты и остывший уголек. Присел прямо на край причала, положил кору на колено и принялся чертить, вытаскивая из памяти капитанский опыт.

Вывел два весла для сравнения. Слева — местная дубина: прямое, как лом, с плоской узкой лопастью. Справа — моё: веретено идет на конус, лопасть широкая, с выверенным изгибом, чтобы баланс ложился точно в руку. Вместо заумных стрелок я просто густо заштриховал воду, показывая, как поток ложится в изгиб ковша и не соскальзывает впустую, толкая лодку вперед.

Критически оглядел бересту. Вышло топорно, но наглядно. Если плотник не слепой — суть ухватит.

Пора. Я сгреб кору и двинул через Гнездо к плотницкой.

Мастерская стояла особняком — просторный, продуваемый навес. Внутри вкусно пахло свежей стружкой, сосновой смолой и просохшим лесом. Вдоль стен штабелями высились бревна, плахи и заготовки. На массивном, испещренном зарубками верстаке тускло блестел инструмент.

У верстака уже вкалывал мужик. Лет пятьдесят, высоченный и с ручищами, похожими на корни дуба. Он тянул скобелем длинную доску, снимая стружку ровными движениями. На мое появление он даже ухом не повел — продолжал работать, будто я пустое место.

Я постоял, давая ему закончить проход, и окликнул:

— Ты плотник будешь?

Мужик не сбил ритма. Скобель с шипением снял очередную ленту дерева:

— А ты кто таков, чтоб спрашивать?

— Малёк, — спокойно ответил я. — Тот самый, что вчера корабль от дна спас.

Плотник наконец поднял голову и посмотрел на меня исподлобья. Отложил скобель, смахнул прилипшую стружку и вытер руки о холщовые штаны:

— Слыхал про тебя. Говорят, больно умный. Хитрыми штуками ушкуй чинил. Дубиной меня кличут. Чего пришел?

Я шагнул ближе и протянул ему бересту:

— Хочу показать кое-что. По веслам.

Дубина нехотя взял кору, нахмурился и уставился на рисунок. Чем дольше он вглядывался в угольные линии, тем глубже залегали складки на его лбу. Наконец он презрительно фыркнул и швырнул бересту мне под ноги, словно грязную тряпку:

— Чушь собачья! Что за выкрутасы бесовские⁈ Весло должно быть прямое, дубовое, чтоб в руках монолитом лежало! А у тебя тут — щепка тонкая да лопасть, как лопата! Оно первым же гребком на порогах пополам хрустнет!

Я спокойно нагнулся, поднял кору и отряхнул от опилок, пропустив его рык мимо ушей:

— Не хрустнет, если правильно вес согнать. Веретено тонкое, да, но идет под конус. Если пустить по слою, не перебивая древесную жилу, оно еще и пружинить будет.

Дубина взорвался. Лицо пошло красными пятнами, глаза налились дурной кровью:

— Я тридцать лет топором машу! Тридцать! С малолетства стружкой дышу! Мои весла по всем рекам хаживали, под десятками ватаг воду резали, и ни один атаман кривого слова не сказал! И ты, щенок, которого вчера река выплюнула, пришел меня ремеслу учить⁈

Он шагнул вперед, нависая надо мной. Его кулаки сжались:

— Не буду я дерево портить по твоим заморским каракулям! Понял⁈ Буду рубить, как дед мой рубил, как отцы делали! Верным способом, годами проверенным!

Я не отступил ни на полшага. Стоял ровно, глядя ему в налитые кровью глаза без вызова, но и без страха.

— Способ твой верный. Не спорю. Но мой — ухватистее и быстрее. И я готов это доказать.

Дубина презрительно скривился и скрестил руки на широкой груди:

— Доказать? И как же? Языком чесать или дальше кору пачкать? Я дерево руками чую, а не малюю!