— Может, на покой тебе пора, а? — издевательски протянул Волк. — Годы вышли. Руки дрожат. Страх под шкуру залез.

«Черная кость» начала затравленно переглядываться. Волк бил наверняка. Атаман и впрямь дал слабину, это видел каждый. Ещё пара вздохов — и власть поменяется прямо здесь.

Я почувствовал, как внутри всё заледенело. В памяти прежнего Ярика Волк был стихийным бедствием, смертью, от которой нужно прятаться в щели. Но я — не он. Я знал этот типаж: такие «волки» первыми пускают в расход лишние рты. Если он сейчас сожрет Бурилома — мне крышка. Для него я порченый колдун, которого вздёрнут на мачте просто для забавы.

Вариант тут только один — лезть на рожон. Сердце колотилось о ребра, но я понимал: либо я сейчас сломаю Волку игру, либо навсегда останусь полезным холопом, которого рано или поздно забьют до смерти.

Придется идти по очень тонкому льду.

— Бросил руль, говоришь?

Мой голос скрежетнул хрипло, но в мертвой тишине его услышал каждый. Волк медленно, неверяще повернул голову. В его глазах полыхнуло звериное бешенство.

— О-о, — издевательски протянул Волк. — Малёк голос подал. Чего тебе, убогий?

— Атаман руль не бросал.

Я отлепился от борта и сделал шаг вперёд. Колени ходили ходуном, выбитое плечо выло, но спину я держал так, будто аршин проглотил.

— Он его отпустил. Нарочно.

— Да ну? — Волк криво хмыкнул, переглянувшись со своими псами. — И на кой-ляд? Со страху обделался?

— Чтобы вы все дышали, — я говорил спокойно, неотрывно глядя ему прямо в зрачки. — Ты, Волк, железом махать горазд, а в речном деле не смыслишь. Течение било в корму и в борт. Если б Атаман держал потесь жестко, пытаясь вывернуть силой, поток просто сломал бы бревно или вырвал его с мясом.

Я сделал короткую паузу.

— Он отпустил древко, чтоб ушкуй сам вписался в струю, а потом перехватил. Это не трусость, Волк. Так он сберег нам руль.

«Черная кость» закивала. Гребцам, привыкшим ломать весла о дурную воду, эта правда была ясна как день.

Я бросил взгляд на Атамана. Бурилом, до этого стоявший истуканом, медленно поднял голову. Наши взгляды скрестились. Он понял, что я вру напропалую, но вру за него.

Волк медленно поднялся с банки. Огромный, опасный и злой.

— Мастерство, значит? — процедил он, надвигаясь на меня. — А ты у нас теперь кто? Корабел? Или это тебе духи речные нашептали?

— Духи — это когда ты русалок в чарке видишь после третьего жбана, — огрызнулся я.

Кто-то из гребцов хрюкнул от смеха, но тут же подавился под бешеным взглядом Волка.

— А я видел струю, — я не отступил ни на палец, хоть рубака и навис надо мной скалой. — Я чуял, куда вода бьет, потому и орал. Атаман услышал, смекнул задумку и бросил потесь. Мы сработали как одна артель. А ты… ты в это время только меня веревками путать горазд был.

— Пасть захлопни, малявка, — прошипел Волк. Его ладонь легла на рукоять ножа. — Ты нас чуть на дно не пустил своим карканьем. Связал я тебя — и правильно сделал. Водяному жертва нужна была.

— Жертва? — я усмехнулся ему прямо в лицо, чувствуя, как злой кураж выжигает боль в плече. — Я вас вытащил, путь показал, а ты меня вязал. И кто кому теперь кланяться должен?

Желваки на морде Волка заходили ходуном. Он дернулся вперед. Сейчас будет бить.

— Хватит.

Голос Атамана прозвучал негромко, но очень основательно. Бурилом шагнул вперед, вклиниваясь между мной и Волком.

— Малёк дело говорит.

Атаман смерил Волка предупреждающим взглядом. Он принял мою игру. Понял, что я бросил ему спасательный круг, и намертво за него ухватился.

— Поток там бешеный шел. Зажал бы я руль — остались бы мы без руля на камнях. Риск был, но мы прошли.

Он опустил пудовую ладонь мне на здоровое плечо.

— Малец проход углядел. Я принял решение, и мы живы. А кому не по нраву мое кормление — вон борт, вон Река. Плывите сами.

Волк замер. Он смотрел то на насупившегося Атамана, то на меня, и его хищный ум понимал: время ушло. Стая снова смотрела на Бурилома как на вожака, а грамотные слова приблуды сломали ему всю игру. Волк медленно разжал кулак, отступил на шаг и презрительно осклабился.

— Как скажешь, Атаман. Как скажешь. Живы — и ладно.

Волк плюхнулся обратно на банку, всем видом показывая пренебрежение, но я кожей чувствовал его холодный взгляд. Такие не прощают прилюдных обломов. Он затаился, но клыки уже наточил.

Бурилом убрал пудовую руку с моего плеча. Благодарности в его зенках не было — только сухая оценка полезного инструмента. Пока я пригоден, я живу.

— Рука как? — буркнул он, кивнув на мое плечо.

— Выбита.

— Гнус! — рявкнул Атаман на всю ладью. — Сюда греби! Вправь парню кость.

— Я… Атаман, я ж не умею… боязно мне… — заныл Гнус, воровато выглядывая из-за спин гребцов.

— Научишься, — отрезал Бурилом и отвернулся, обрывая разговор.

Он пошел на корму к потеси, а я остался у борта. Злой жар, который держал меня во время спора, начал остывать, и плечо взвыло дурным голосом. Казалось, под кожу вогнали раскаленный гвоздь и теперь медленно его проворачивают, пробуя кость на вкус. Ко мне бочком, как побитая дворняга, подползал Гнус.

— Ну? — выдохнул я, чувствуя, как по виску ползет липкая капля пота. — Чего застыл?

— Малёк… — он замялся, теребя грязный кушак. — Я ж никогда… А ну как жилу порву? Или кость хрустнет? Атаман же шкуру спустит…

Я шагнул к нему, превозмогая тошноту. Здоровой рукой перехватил его трясущуюся ладонь. Сжал крепко, заставив замереть. Зафиксировал.

— В глаза смотри, — сказал я тихо, но так, чтоб у него внутри всё замерло. — Гнус! Смотри на меня.

Он испуганно поднял взгляд.

— Дыши, — скомандовал я. — Вдох. Выдох.

Он судорожно втянул речной воздух.

— Ничего ты не порвешь, — я чеканил слова, передавая ему свое спокойствие. — Сделаешь всё справно. Знаешь почему? Потому что я буду говорить, а ты — делать. По моему слову.

— А Атаман?..

— Ответ за мной, — спокойно сказал ему я. — Я велел — я и отвечу. Тебе ничего не будет. Понял?

Гнус моргнул. Осознание того, что с него сняли спрос, подействовало. Плечи у него чуть опустились, паника из глаз ушла.

— Понял… — выдохнул он.

— Вот и молодец. Собрался. Мне нужны твои руки, а не сопли.

Я прижался спиной к дубовому борту, сползая вниз, пока не уселся на мокрый настил.

— Садись напротив.

Гнус опустился на колени. Руки уже не ходили ходуном. Он ждал команды, как преданный пес.

— Обувку скидывай, — спокойно сказал я. — Пяткой упираться будем.

Он быстро стянул стоптанный сапог.

— Теперь слушай. В отсебятину не лезь. Пятку мне в подмышку. Упрись намертво, чтоб не соскользнула.

Гнус аккуратно упёр ногу мне в левый бок. Боль резанула до искр в глазах, я скрипнул зубами, но кивнул ему — мол, добро.

— Хорошо. Теперь хватай руку. Одной за запястье, другой за локоть. Держи мертво, как весло на пороге.

Он взялся на удивление ухватисто.

— Ишь ты, костоправ выискался… — донеслось издевательски со стороны «белой кости».

Гнус дернулся было на голос, теряя настрой.

— На меня смотри, Гнус — спокойно проговорил я, возвращая его из пустоты. — Только на меня. Их тут нет. Есть только моя рука.

Он снова сосредоточился, закусив губу.

— Тяни на себя. Плавно, без рывков. Просто натягивай жилу, как тетиву.

— Тяну… — пропыхтел Гнус. Он отклонился всем телом назад. Боль полоснула по жилам, но я терпел, не сводя с него глаз.

— Добро… держи натяг… еще малую малую толику…

Я чуял, как мышцы упираются, не желая отдавать кость, но Гнус делал всё верно.

— А теперь, — я набрал полную грудь воздуха, — рви на себя и выворачивай руку к борту. Давай!

Гнус зажмурился, лицо его перекосило от натуги, но он выдал всё, что мог.

ХРУСТЬ!

Вспышка белого огня ослепила меня. Я глухо, по-звериному зарычал, откинув голову на дубовый борт. А потом по жилам разлилось блаженное облегчение. Я выдохнул, с трудом разлепляя веки.