— Дай мне срок, — ответил я. — И дай мне людей. Пусти меня в кузницу к Микуле и дай в помощь Дубину-плотника. Я сделаю первый самострел и покажу тебе, на что он способен.

Атаман молчал, обдумывая предложение.

Волк вдруг подал голос — все еще хриплый, но уже без той бешеной ярости, что была раньше. Он цеплялся за остатки своего авторитета:

— Это бред, Бурилом. Железо не гнется, оно ломается. «Против ветра» ходить нельзя. Это сказки для дураков.

Он посмотрел на вожака, ища поддержки:

— Атаман, ты же не купишься на это? На каракули на столе?

Но в его голосе не было прежней силы. Я видел это, и Бурилом видел тоже. Волк боялся, что я окажусь прав.

Атаман перевел взгляд с Волка на меня.

— Волк дело говорит, — произнес он. — Это всё слова, а я верю глазам и делам, Кормчий. Не языку.

Он сделал паузу, будто нехотя принимал решение.

— Я даю тебе три дня. Пойдешь к Микуле, — продолжал Атаман, буравя меня взглядом. — Возьмешь Дубину. Объяснишь им, чего хочешь. Они сделают.

Он шагнул ко мне вплотную, нависая горой:

— Но запомни, малёк. Через три дня ты принесешь мне эту штуку и она должна стрелять, и должна пробить кольчугу.

Атаман кивнул сам себе, будто принял какое-то решение:

— Если она сломается или окажется пшиком — ты ответишь передо мной, потому что ты бросил мне вызов, — он замолчал, словно давал возможность мне отступить, вот только отступать я не собирался. — Если самострел пробьёт щит с пятидесяти шагов — мы будем говорить дальше.

— Понял, — ответил я твердо. — Через три дня. Готовь щит, который не жалко, Атаман.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Волка:

— А ты, Волк, будешь при этом.

Волк вздрогнул от неожиданности и резко обернулся к вожаку:

— Что? Мне нянькой к нему набиваться?

— Ты — мой лучший воин, — отрезал Атаман, не давая ему возразить. — Ты водишь «белую кость». Тебе с этим оружием в бой идти, если оно того стоит. Вот ты и суди.

Он указал на меня пальцем:

— Ты будешь его тенью. Смотри, что и как он делает. Чтобы никакой хитрости или подлога. Через три дня ты, а не он, скажешь мне — годно это для боя или мусор.

Волк перевел взгляд с Атамана на меня. Лицо его пошло пятнами — перспектива провести три дня бок о бок с тем, кого он мечтал зарубить, была ему поперек горла, но приказ Атамана — закон. Ослушаться сейчас — значит потерять лицо.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я присмотрю.

Атаман кивнул, теряя к нам интерес и возвращаясь к карте:

— Тогда по рукам. Срок пошел. Проваливайте.

Но если ты выжил и стал сильней — Значит, ты стоишь своих царей.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

Я шагал к кузнице, на ходу обдумывая задумку собрать самострел за три дня. Срок казался безумным, но отступать некуда.

С ложем Дубина справится: он весла тесал, дерево знает и чувствует, поэтому вырезать основу с желобом и прикладом для него не хитрость. Спусковой механизм сделать сложнее. Микуле предстоит выковать зацеп и рычаг, которые нужно подогнать точно и без шата, чтобы тетива срывалась от одного нажатия. Он мастер, руки золотые — должен сладить.

Главной бедой оставалась стальная дуга, способная выплюнуть болт с такой силой, чтобы он прошил кольчугу. Я замедлил шаг, глядя на раскисшую дорогу.

Уже догадывался, что ответит Микула: сталь лопнет, потому что каленое в воде железо становится стеклянным, и дугу нужно клеить по старинке из дерева и жил. И он будет прав, но только в границах своего ремесла. Его сталь получается хрупкой, потому что он знает лишь половину дела — закалку. Он греет металл до вишневого цвета и сует в воду, отчего сталь становится твердой, но ломкой. Так куют лемеха для плугов, а нам нужна пружина, живая сталь.

Как заставить ее играть, но не ломаться?

Я прикрыл глаза, пытаясь выудить из памяти всё, что знал о металле, и сквозь шум ветра вдруг всплыло воспоминание.

Машинное отделение моего старого буксира «Иваныч» и аварийный ремонт посреди шторма. Запах горячего масла, раскаленного металла, едкого пота, душная жара и ритмичный гул работающих дизелей, от которого дрожит палуба. Я стою у верстака, вертя в руках лопнувшую пружину клапана, а рядом седой стармех с руками по локоть в мазуте. В его зубах, как и всегда, незажжёная сигарета. Механик берет новую пружину и поворачивает её под тусклой лампой.

— Видишь, капитан? — говорит он хрипло, постукивая черным ногтем по витку. — Секрет не в закалке, а в том, что делают после, чтобы пружина пружиной стала.

Он бросает пружину на промасленную ветошь и смотрит на меня серьезно:

— Нужен «отпуск». Уже каленую деталь чистишь до блеска. Потом медленно греешь снова и смотришь на цвет.

Он загибает пальцы:

— Сначала пойдет соломенный. Потом коричневый. Потом пурпур. Потом синь. А за ней — серо-голубой. Каждый цвет — это свой жар и свой характер стали.

Механик смотрит мне прямо в глаза, и я слышу его голос так ясно, будто он стоит здесь, на грязной дороге:

— Для ножа нужен соломенный. Для топора — пурпур, а для пружины, кэп, нужен синий. Чистый, как василек. Главное — не прозевать. Увидел синеву — сразу в масло. Передержишь до серого — сталь станет пластилином. Не додержишь, оставишь на пурпуре — может лопнуть.

Он чиркает спичкой, закуривая:

— Это искусство, кэп. Чувствовать надо.

Я открыл глаза и улыбнулся.

Вот и ответ: начала сталь нужно закалить до звона, а затем отпустить. Спасибо тебе, Петрович. Кто бы мог подумать, что твоя наука спасет мне шкуру в этом странном мире.

Я усмехнулся своим мыслям и прибавил шагу. Кузница была уже рядом — приземистая изба с высокой трубой, из которой в серое небо валил густой дым. Микула вставал с петухами.

Теорию я знал благодаря Петровичу, но знать — это одно, а сделать своими руками — другое. Я не кузнец, никогда не держал клещами раскалённую сталь и не ловил глазом цвета побежалости, поэтому вся надежда оставалась на руки Микулы, если я сумею растолковать ему суть.

За спиной послышались уверенные шаги, и я обернулся. Волк подкрался бесшумно и теперь шёл в десяти шагах позади с мрачным лицом и спрятанными в рукава руками. Он не пытался скрыться, но и догонять не спешил, просто шагая следом.

Отвернувшись, я толкнул дверь кузницы, где меня сразу обдало жаром и запахом угольной гари. Горн пылал ярко, разгоняя полумрак, а угли в нём дышали.

Микула стоял у наковальни, выправляя какую-то железную полосу под гулкий звон молота. Услышав скрип двери, он опустил инструмент, обернулся и, увидев меня, вытер пот со лба:

— А-а, Кормчий… — протянул он. — С чем пожаловал на этот раз, баламут?

Его голос звучал мирно, но с явной настороженностью: кузнец нутром чуял, что я пришел не просто так, а с очередной безумной затеей, и чутье его не подвело.

Я прошел внутрь, а скользнувший следом Волк встал у стены, превратившись в молчаливого наблюдателя. Микула перевёл взгляд на Волка, нахмурился, потом снова посмотрел на меня. Отложив молот, он оперся о наковальню:

— Ну, выкладывай.

Я подошёл к стене, где у кузнеца хранился мел и уголь. Выбрал кусок и начал уверенно набрасывать линии прямо на закопченных бревнах: ложе, приклад и дугу.

— Оружие делать будем, мастер, — сказал я коротко. — Самострел. Только не простой.

Микула подошёл ближе, щурясь на рисунок, и тут же хмыкнул, узнав знакомые очертания:

— Самострел? Видал я такие у княжеских дружинников. Громоздкие дуры. Для осады хороши, со стены пулять, а нам на кой?

Он сплюнул в угол, не отводя взгляда от стены:

— На воде от них толку мало. Пока ворот накрутишь — три стрелы в пузо поймаешь. Да и клееные они, из рога да жил. От речной сырости за неделю раскиснут и в труху превратятся.

— Верно, — кивнул я. — Старые самострелы медленные и боятся воды, но этот будет другим.