Я шагнул к столу, где лежала развёрнутая карта. Взял уголек, пахнущий едкой сажей.

— Позволишь? — спросил я у Атамана, кивнув на чистое место на столешнице. Бурилом коротко рубанул воздухом рукой.

Я нагнулся и начал чертить прямо по дереву. Жирные черные линии ложились уверенно. Сначала набросал контур нашего ушкуя. Мачта посередине, поперек — ровный плат паруса.

— Вот наш парус, — сказал я, тыкая углем в доску. — Прямой. Он хорош, только когда ветер в спину бьет. Ветер его толкает — мы идем. Все просто. Но если ветер сбоку или, не дай боги, в морду? Мы сушим весла и стоим или пупок рвем на гребле против течения.

Я провел угольную стрелку — ветер сбоку. Зачеркал парус, показывая, как он полощется без толку. Атаман смотрел внимательно, хмурил брови. Волк тоже неохотно, боком придвинулся. Любопытство брало верх над спесью.

Я нарисовал рядом другой ушкуй. Тот же корпус, но мачта сдвинута, а на ней — косой клин, вытянутый вдоль борта.

— А вот это — «косой» парус, — сказал я, постукивая по чертежу. — Его ставят не поперек, а вдоль. Знаете, как крыло у чайки работает?

Они переглянулись с задумчивостью.

— Когда ветер бьет сбоку, этот парус не полощется. Он надувается и тянет нас вперед. Он ветер режет, как нож воду.

Я нарисовал стрелки: ветер сбоку, а корабль идет вперед, чуть наискосок.

— С таким «крылом» мы сможем идти даже против ветра, — сказал я, глядя Атаману в глаза. — Змейкой. Галсами. Вправо-влево, вправо-влево. Медленнее, чем по ветру, зато весла сухие, спины целые, а мы идем.

В избе повисла задумчивая тишина. Щукарь подошёл ближе, склонился над столом, щуря подслеповатые глаза на чертеж.

— Против ветра? — переспросил Атаман с недоумением в голосе. — Без весел?

— Без, — подтвердил я. — Мы сможем уйти оттуда, откуда другие на веслах не выгребут и догнать того, кто думает, что он в безопасности.

Волк смотрел на угольные линии с недоверием, но уже без прежней ярости.

— Чушь, — буркнул он. — Против ветра идти… Это против природы. Колдовство какое-то.

И тут Щукарь вдруг подал голос. Сказал негромко, но веско:

— А ведь верно, Атаман. Слыхал я про такие паруса.

Все разом обернулись к старику. Щукарь переводил взгляд с рисунка на Атамана и обратно, теребя жидкую бороду:

— Далеко на Юге… у бусурман… сказывали, ходят они под косыми парусами. Как плавник у рыбы. И верткие они, спасу нет — они на воде крутятся, как хотят. Сам я не видел, врать не буду, но купцы тертые божились, что так и есть.

Атаман посмотрел на Щукаря, потом снова на стол.

— Коли так, — произнес он задумчиво, — чего ж мы сами так не ходим? Почему не строим?

— Потому что секрета не знали, — ответил я. — А я знаю.

Волк фыркнул, но на этот раз без яда. В его взгляде появился осторожный, жадный интерес хищника, которому показали новую тропу к добыче.

Атаман выпрямился, постукивая пальцем по дубовой столешнице:

— Добро. Допустим, сладишь ты это «крыло». Допустим, сможем идти против ветра. Что дальше? Ты доведёшь нас до Прорвы. А там что? Как каменную пасть проскочим? Как бусурмана возьмем, если их корабль выше нашего в два раза?

Я посмотрел на Волка. Тот сразу же насторожился.

— Подойди ближе, — сказал я, кивнув на чистое место на столе. — Глянь сюда.

Старший боец набычился, глядя на меня исподлобья:

— Мне? На кой-мне твои каракули? Я не плотник.

— Потому что косой парус — это только половина дела, — ответил я так, словно нерадивому ученику объяснял. — Он нас до цели донесет, а вот как врага взять — это уже твоя работа, Волк. Не моя. Тут твой опыт нужен.

Он молчал, но мои слова попали в самую точку.

— Ты — лучший боец ватаги, — продолжал я, глядя ему в глаза. — Ты идёшь первым, когда борта сходятся. Врубаешься в строй, пока я держу руль.

Я сделал паузу, давая ему поразмыслить.

— Но скажи мне честно, Волк. Какую цену ты платишь за каждый захваченный струг?

Его лицо потемнело, он нахмурился:

— Это сеча. В сече без крови не бывает.

— Согласен, — кивнул я. — Кровь льется всегда, но вопрос — чья? Сколько наших парней ты хоронишь после удачного набега? Одного? Двоих? Троих? Всякий раз, когда ты лезешь на чужую палубу, ты лезешь на рожон. На копья и топоры. Твои люди ловят грудью железо, чтобы остальные могли пройти.

Волк не ответил. Он угрюмо сопел, но я видел, что попал в точку. Он вожак абордажников и знает каждого убитого по имени.

— А что, если я скажу тебе, — продолжал я, понизив голос, — что можно выкосить половину врагов еще до того, как твой сапог коснется их палубы?

Атаман за столом подался вперед, его взгляд стал острым. Волк смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.

Я вернулся к столу, снова взял уголек. Нарисовал две лодки — нашу и чужую. Между ними — вода. Волк скривился:

— Стрелами закидать? Мы пробовали. Лук на воде — дрянь. Ушкуй качает, волна бьет. Пока прицелишься — три раза упадешь. Стрелы летят в «молоко» или в щитах вязнут. Толку чуть.

— Не луками, — покачал я головой. — Самострелами.

Атаман нахмурился, явно вспоминая:

— Самострел? — переспросил он с сомнением. — Видал я такие у княжеских воевод. Громоздкие и для реки они не годятся.

Волк кивнул в поддержку:

— Верно. На воде сыро. Жилы тянутся, клей киснет. Через два дня пути такой лук превратится в бесполезную палку. Да и пока его зарядишь, тебя трижды нашпигуют стрелами.

— Это если делать их по-старому, — возразил я. — Из дерева и рога. Я же предлагаю другое.

Я посмотрел Атаману в глаза:

— Железо возьмем. Сделаем дуги из железа.

В избе повисла ошеломлённая тишина. Наконец, Волк недоверчиво хмыкнул:

— Из железа? Ты спятил. Железная палка либо согнется и останется кривой, либо лопнет при выстреле и выбьет стрелку глаз. Железо не играет, как дерево.

— Обычное железо — нет, — согласился я. — Но я знаю, как закалить его так, чтобы оно стало злым. Чтобы оно пружинило, как живое, и било сильнее любого рога.

Я ударил ладонью по столу:

— И плевать такой дуге на сырость! Плевать на туман. Она будет стрелять даже мокрой.

Атаман задумался. Для речника оружие, которое не боится воды — это весомый довод.

— А заряжать как? — спросил он. — Стальную дугу руками не натянешь.

— Не руками, — я быстро нарисовал на схеме петлю на носу ложа. — Вот здесь — стремя. Петля для ноги. Вставляешь ногу, цепляешь тетиву крюком на поясе и распрямляешь спину. Это быстро и сил хватит даже слабому.

Волк смотрел на рисунок уже без насмешки. Он явно примерял это на себя.

— Стальной лук… — пробормотал он. — Если он и правда не лопнет… Такая штука щит может насквозь прошить.

— Кольчугу точно пробьет, — добавил я. — И того, кто в ней. Мы дадим один или два залпа, Волк. Выкосим половину, а потом ты пойдешь резать напуганное стадо.

Атаман стоял у стола, глядя на угольные линии. В его голове метались мысли. Он взвешивал. Прикидывал. Искал подвох.

Волк тоже смотрел на рисунок. В его глазах отражалась внутренняя борьба — между уязвленной гордостью, которая требовала отвергнуть всё, что исходит от меня, и жадностью, которая шептала о выгоде. Здравый смысл боролся с ненавистью.

Щукарь стоял рядом, наблюдая за нами. Я поймал его взгляд — старик смотрел на меня с суеверным ужасом напополам с уважением.

Атаман наконец оторвался от стола:

— Гладко стелешь, Кормчий. Складно. — Он поднял внимательный взгляд на меня. — Косой плат. Железный самострел. Быстрый корабль…

Он выпрямился и ухмыльнулся:

— Но пока это — только слова. Уголь на доске. Ветер.

Его голос стал жестче:

— Ты говоришь, что знаешь, как заставить железо пружинить. Что твоя машина пробьёт кольчугу. Что один мой парень с такой штукой троих лучников стоит.

Он посмотрел на меня с вызовом:

— Докажи.

Я кивнул, принимая вызов:

— Я докажу.

— Как? — спросил Атаман с интересом, потому что разговор пошёл серьезный.