Мы подходили.

Солнце покатилось к лесу. День перевалил за спину, свет налился тревожным, кровавым багрецом. Тени от береговых елей упали на воду длинными черными полосами, скрывая очертания берегов.

Оставалось совсем недолго до темноты.

И тут Дар ударил в голову набатом. Я «увидел» Змеиные Зубы.

Впереди дно страшно вздыбилось хаосом колотых скал. Течение там рвало с бешеной скоростью, вода начинала глухо реветь, разбиваясь о камни и вскипая белой яростью. Это была настоящая камнедробилка.

Опасно. До ужаса опасно.

Я глубоко вдохнул и выдохнул стылый воздух, сбросил оцепенение и приготовился к рубке.

— Атаман! — рявкнул я, перекрывая крепчающий шум ветра.

Бурилом, застывший на носу, обернулся в тот же миг.

— Змеиные Зубы по курсу! — кинул я. — Войдем к самому закату. Свет будет плохой, бить прямо в глаза.

Атаман кивнул и развернулся к ватаге. Его бас прогремел над палубой:

— Слушать команду! Подходим к Зубам!

Люди разом замерли.

— Первая смена — на вёсла! — заорал я. — Мне нужна дурная сила! Вторая смена — убрать всё лишнее с досок, намертво вязать груз! Убрать парус!

Началась торопливая рокировка. Упревшую вторую смену тут же сменили отдохнувшие «лоси». Клещ и Бугай снова схватили черенки. Лица мужиков окаменели — шутки с рекой кончились.

Атаман продолжал рубить:

— Гребцам — держать такт, не рвать строй, хоть камни с неба падай! Кормчий ведёт — его слово здесь закон! Кто замешкается или пасть откроет поперек — лично башку оторву и за борт кину! Работаем как один!

Я намертво вцепился в деревянную рукоять. Впереди река стремительно сужалась в каменное горло. Оттуда, навстречу нам, уже доносился вибрирующий гул. Как будто там, за слепым поворотом, просыпался огромный, голодный зверь. Из черной воды начали высовываться первые «клыки» — мокрые валуны, рвущие поток в клочья.

Змеиные Зубы приближались.

— Приготовиться! — мой крик едва не захлебнулся в нарастающем шуме воды, но стая меня услышала. — Входим!

Руби канаты, забудь покой, Кровь перемешана здесь с рекой.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Рёв воды нарастал с каждым ударом сердца.

Сначала это был далёкий гул, едва различимый за плеском лопастей. Потом он стал громче и превратился в непрерывный рокот, похожий на рычание просыпающегося исполина. Ещё через малую четверть он пожрал все остальные звуки, заполнив собой всё пространство. Оглушительный рев воды, которая с яростью бросалась на камни. бил по ушам. От этого грохота по спине ползли мурашки, а зубы сами собой сжимались до скрежета.

Мы входили в Змеиные Зубы.

Река сузилась резко — с двухсот маховых саженей до сотни, а может, и того меньше. Берега взметнулись ввысь скалистыми стенами, склизкими от постоянной сырости и обросшими седой бородой мха. Вода, стиснутая в каменных тисках, неслась с одуревшей скоростью. Белая от пены, она вздымалась уродливыми буграми над скрытыми отмелями и срывалась водопадами с подводных уступов.

Из ревущего потока торчали острые скалы — настоящие клыки в пасти гигантского чудовища. Некоторые из них возвышались на рост человека, поблёскивая под кровавым закатным солнцем, другие коварно прятались под водой, выдавая себя лишь пенными бурунами. Между этими каменными ножами петляли узкие, извилистые промоины, где течение сходило с ума, сталкиваясь, закручиваясь в воронки и выплевывая обратные струи.

Команда на банках замерла. Мужики таращились вперед с суеверным ужасом. Даже привыкшие к крови бойцы Волка вжались в тюки.

Я стоял на помосте, намертво стиснув непокорную рукоять потеси, и «слушал» реку всем своим нутром. Дар показывал мне Зубы во всей их гибельной красе, какими их не видел ни один зрячий.

Первый проход скалился метрах в тридцати впереди — кривой коридор между двумя исполинскими глыбами, торчащими как распахнутые ворота в пекло. Течение там с размаху било в правую скалу, жестко отбрасывалось и рождало мощный отбойный поток влево. Сунешься туда бездумно и вода подхватит нос, развернет ладью лагом и размажет о камень так, что останутся только щепки.

Но я «видел» правильную тропу. «Слышал», где бешеная струя слабеет и где можно проскользнуть, не подставив борт.

— Правый борт — полхода! Левый — навались! Входим резаным углом! — заорал я во всю глотку, перекрывая рев.

Ладья накренилась, зачерпнув носом, и нацелилась прямо в узкую щель между глыбами. Вода схватила нас мгновенно. Ушкуй рванулся вперед с удвоенной прытью. Вокруг взревела пена, ледяные брызги ударили в лицо.

— Держать курс! Ритм не ломать!

Гребцы рвали жилы, лопасти били в едином, бешеном ритме. Проход приближался пугающе быстро. Каменные ворота надвигались, заслоняя небо, готовые раздавить нас в труху.

До удара оставались считанные вздохи.

— Правый борт — сильнее! Ломай струю! — я всем весом навалился на руль, выводя корму.

Правый борт ударил лопастями так, что черенки жалобно затрещали. Ушкуй выровнялся, и острый нос пропорол пену точно по центру промоины. Мокрые скалы пронеслись мимо — так близко, что я успел разглядеть глубокие трещины и дрожащие капли на камне. Маховая сажень до правого борта. И того меньше до левого.

Мы проскочили.

Ладья вылетела из каменных ворот на короткий, условно тихий плес. Команда шумно, выдохнула, отпуская напряжение.

Но расслабляться рано.

Дар уже ввинчивал в виски ледяные иглы: впереди ждал второй капкан. Поперёк всего русла, от стены до стены, дно страшно вздыбилось ощетинившимся каменным хребтом. Он был похож на гигантскую тёрку.

Вода над ней бесновалась. Поток с ревом расшибался о подводные зубья, взлетая белыми столбами брызг, кипел и плевался.

Пройти напролом дурной силой — значит счесать всё днище вместе с килем до самых банок за один удар сердца. Нам нужна лазейка.

Я лихорадочно шарил чутьем по этой бурлящей каше. Где? Пусто. Камень. Снова камень.

Есть!

С самого левого края жалась узкая, кривая промоина между береговой кручей и началом гряды. Словно трещина в монолитной стене.

— Левый борт — табань! Правый — навались! — мой голос сорвался на хрип. — Резко влево!

Ушкуй, осевший под тяжестью людей и груза, слушался с неохотой. Нос повело влево, но коварное боковое течение с силой пихало нас под ребра, пытаясь стащить на подводные колья. Я нутром, через дрожащее древко руля, ощущал, как жалобно скулят дубовые шпангоуты. Лодка вибрировала от натуги.

— Оба борта — рвите воду!!!

Мы втиснулись в каменный желоб. Слева на нас наваливалась стена берега. Казалось, протяни руку — и обдерешь костяшки до мяса.

А справа бурлил настоящий ад. Подводные камни сидели так мелко, что я различал их черные горбы под слоем пены. Аршин вправо — распорем киль. Аршин влево — размозжим борт о скалу.

Мы летели по кипящему коридору шириной едва в два корпуса лодьи. Сжатая вода гнала нас вперед со страшной скоростью.

— Держать ход! Не вилять!

Я чувствовал, как рулевое весло бьется в руках, словно живое, пытаясь вырваться.

Мужики на банках забыли про усталость, превратившись в двужильных демонов. Клещ и Бугай впереди ломали воду с остервенением. Даже спесивая «белая кость» перестала строить из себя бояр. Кольчужники сидели бледные как смерть, вжимаясь в центр лодьи, понимая, что в этой купели их броня станет пудовой гирей. Здесь, в каменном мешке, спасало только дерево весел.

Мы пронеслись сквозь теснину, чиркнув концами лопастей о мокрую стену, и вылетели на короткий простор. Смертельная гряда осталась позади. Течение подхватило нас, понесло дальше, наливаясь еще большей злобой.

Вода под килем стала черной. Река разгонялась перед главным испытанием. Впереди из воды уже вырастала черная башня Поворота.

Река здесь не просто виляла — она с размаху ломалась о гигантскую скалу-монолит, торчащую посреди русла, как указующий перст. Могучая струя била в этот камень, захлебывалась собственной массой и сворачивалась обратно, рождая в самом центре водоворот — огромную жадную глотку, способную засосать в ледяную тьму вековое дерево. Центр воронки проваливался на сажень ниже уровня реки. Затянет туда корму — и ушкуй хрустнет пополам, как тонкая лучина.