Я продолжал прощупывать русло. Дар вдруг тревожно кольнул затылок. Впереди дно ломалось. Вода ускорялась, а справа из мутной глубины поднимался песчаный пуп. Глазами сквозь туман и рябь его не разглядишь. Почуешь только когда днищем заскрежещешь.

— Правый борт — навались! — скомандовал я. — Огибаем мель справа!

Гребцы слева вложили силу. Заговорная песня на мгновение стала громче и злее. Ушкуй плавно заложил дугу влево. Я нутром чуял, как справа дно вздыбилось до глубины в три локтя — верная западня, но мы прошли мимо, не слезая со стремнины и не сбивая хода.

И тут рваные клочья тумана неохотно разошлись. По правому борту вода злобно закручивалась пенными бурунами над скрытым желтым горбом. До него можно было веслом дотянуться.

Здоровяк Клещ на миг сбил дыхание, вперив взгляд в проносящуюся мимо погибель.

— Ай да Кормчий… — с уважением выдохнул он, перекрывая плеск воды. — Как по ниточке провел!

Бугай, сидевший с ним в паре, угукнул и ударил лопастью с удвоенной радостью. Одно дело смотреть с берега, а другое своими глазами увидеть, как малец играючи протащил их мимо смерти на полном ходу в слепом молоке.

Атаман на носу даже плечом не повел, когда лодья вильнула. Только скосил глаз, бросив на меня быстрый взгляд через плечо.

Солнце пробило белесую мглу, раскинув над водой золотые лучи. Стало теплее. Ветер стих. Река разгладилась, прикинувшись покорным зеркалом, но я знал цену этому затишью.

Мы резали воду вниз по течению. Я вёл ладью, вцепившись в чутье обеими руками, читая каждый излом дна задолго до того, как он показывался на свет.

Вдруг Дар ударил в виски спицей. Беда впереди.

Прямо по курсу, на полет стрелы, затаился топляк. Сверху ровная гладь, а под ней почерневшее от воды бревно. Оно торчало под углом прямо навстречу нашему ходу. Влетим на скорости — распорет днище от носа до самой кормы, как гнилую холстину.

— Правый борт — табань! Левый — рви воду! Заворачивай вправо! — рявкнул я.

Ушкуй натужно скрипнул шпангоутами и круто вильнул в сторону. Скрытое бревно скользнуло по левому борту всего в маховой сажени. Мужики увидели лишь странный бурун да завихрение пены, но я-то знал, как близко костлявая щелкнула зубами.

Щукарь, сидевший под рукой, обернулся с тревогой:

— Чего кинулся, Кормчий? Лесина там?

Я не ответил, лишь коротко кивнул. Береги дыхалку, старик.

Я тоже учился беречь силы. Держать Дар открытым без передышки — всё равно что пялиться на слепящее солнце: быстро выжжешь глаза и рухнешь без сил. Я приноровился «мигать». Вспышка — прощупал дно — погасил. Вспышка — довернул руль — отдыхай. Сначала выходило криво, но страх пустить стаю на дно учил лучше любой плети.

Первая четверть дня пролетела гладко. Ушкуй крался вниз по руслу, как голодная щука. Лопасти били слаженно, под мерный рык гребцов. Туман сгинул окончательно. Распогодилось — под весенним солнцем стало даже жарко.

Дно играло: песчаные залысины сменялись острыми каменными грядами. Река то подпихивала в корму, то пыталась коварно скрутить киль в сторону. Берега расходились широко, а затем снова давили русло в узкую горловину. Я вел ушкуй через эти капканы, держа стаю в кулаке.

— Правый борт — сильнее! Уходим от мели!

— Левый — полхода! Ровняй корму!

— Табань оба! Лесина под водой!

Мужики слушались беспрекословно. Клещ и Бугай держали железный ритм, остальные тянулись за ними. Щукарь, сидевший рядом, прекрасно видел, как я ломаю курс там, где вода кажется чистой и удовлетворённо кивал.

Крыв грёб зло, молча, уставившись в собственные сапоги. Я нутром чуял, как от него тянет ненавистью, но он тянул лямку наравне со всеми.

Бурилом застыл на носу неподвижной глыбой, привычно положив ладонь на топорище. Не лез, не указничал.

Волк, в отличие от Атамана, то и дело косил глазом. Высматривал, вынюхивал мою слабину.

Плевать на них. Мой Бог сейчас — Река.

Внезапно Дар снова кольнул — не так остро, как с топляком, но настойчиво. Шагах в полусотне впереди дно резко вспучивалось песчаным горбом, поднимаясь с глубины почти к самой поверхности. Сверху вода казалась ровной, без единого буруна, но я теперь знал: там, под гладкой рябью, таится брюхо мели.

— Правый борт — навались! Левый — полхода! Обходим мель широкой дугой!

Ладья послушно накренилась. Я «видел» как плотный желтый песок проносится под днищем слева, становясь пугающе близким, но мы ровно прошли по кромке глубины, не чиркнув даже килем.

Весеннее солнце полезло в зенит. Отражаясь от речной глади, оно жгло нещадно. Воздух над палубой дрожал, пахло потом и нагретым деревом. Рубахи мужиков намокли и намертво прилипли к спинам, лица пошли красными пятнами. Из глоток рвался сип. Такт начал проседать — двужильных среди нас не было.

Атаман обернулся, оценил гребцов и коротко кивнул мне:

— Кормчий. Давай смену.

Я кивнул в ответ. Первая вахта отпахала своё. Если не дать им выдохнуть, к Зубам они придут вареным мясом.

— Суши вёсла! — рявкнул я на всю ладью. — Первая вахта — бросай черенки! Вторая — на банки! Ветер меняется! Готовьте парус!

Лопасти слаженно взлетели над водой и замерли. Ушкуй продолжал скользить вперед своим ходом. На палубе началась суета, но без толкотни. Упревшие мужики, кряхтя и хватаясь за поясницы, сползали со скамей. Свежие гребцы, до этого дрыхнувшие на тюках, тут же занимали горячие места.

— Вёсла в воду! — бросил я. — Оба борта — навались! Держим ход!

Дерево снова с размаху ударило в реку.

Отпахавшие мужики растеклись по палубе. Кто сполз по борту, вытянув гудящие ноги, кто жадно припал к деревянному черпаку с водой. В ход пошли сухари и вяленое мясо. Ели молча, торопливо. После тяжелого весла жратва нужна не для сытости, а чтоб кровь заново разжечь.

Вскоре и ветерок подул, подталкивая нас в спину. Парус натянулся. облегчая гребцам жизнь.

Щукарь протиснулся ко мне на кормовой помост. Сунул в руки кусок вяленой рыбы, горсть черствых сухарей и черпак с водой.

— На, жуй. С самого рассвета брюхо пустое.

Я забрал пайку с жадностью. Рыба была жесткой, как старая подошва, и горькой от крупной соли, но слаще я в этой жизни ничего не ел. Разгрыз сухарь, смыл крошки водой. Соль намертво въелась в губы, солнце било в глаза, но я чувствовал себя живым.

Щукарь облокотился на борт, щурясь на солнце. Помолчал, давая мне проглотить кусок, а потом наклонился ближе:

— Правишь крепко. Уверенно. Мужики видят, что ты воду не гадаешь, а знаешь. Это главное. Кормчему простят любую лютость, но не простят испуга.

Я коротко кивнул. Старик понизил голос, и в нём проскользнула жуть:

— Но Зубы… это иная вода, Ярик. Там Река бешеная. Она там не течет, а кости ломает. Камни как клыки, протоки узкие, да еще и меняются с каждым паводком. Я там каждую весну седею заново.

Он повернулся ко мне вплотную, заглядывая в глаза:

— Ты молодой еще. Впервые туда сунешься. Страх возьмет такой, что собственных мыслей не услышишь. Рев оглушит. Главное — не дури и не пытайся реку ломать дурной силой. Размажет. Слушай её. Ищи щель, которую она сама тебе оставит.

Я прямо встретил выцветший взгляд старика.

— Слышу, Щукарь. Дно не пропорем.

Старик криво усмехнулся:

— Все так брешут, пока первый брызг в харю не ударит. — Он похлопал меня по плечу. — Но я в тебя верю. На Быках ты путь чуял. Вот и пользуйся этим.

Он отвалил к борту, грузно рухнул на тюк с парусиной и прикрыл глаза, сберегая силы.

Я остался висеть на руле, дожевывая жесткую рыбу. Зубы — гнилое место. Я знал это, но у меня есть Дар. Я выслежу эти камни, нащупаю струю течения и проведу ушкуй. Или сдохну, пытаясь.

Прошел еще час. Вторая смена рубила воду ровно, но я уже нутром чуял — Река меняет нрав. Берега начали медленно сближаться, как смыкающиеся челюсти капкана. Течение потяжелело, стало плотным. Оно толкало в корму всё настойчивее, словно торопилось скинуть нас в черную пропасть. Дно пошло стиральной доской, ощетинилось каменистыми грядами. Глубина стремительно падала. Вода на глазах темнела, наливаясь дурной силой.