Десятая вешка. Одиннадцатая.
Я уже «видел» кромку берега, когда впереди показалась последняя заноза — двенадцатая вешка. Торчала она хитро, у самого каменного мыса, за которым открывалась тихая заводь финиша. Чтобы пройти чисто, надо забрать шире, сделав лишний взмах веслом. Это сбережёт днище.
Заложив плавную дугу, я стал огибать каменные клыки.
А Крыв полез на рожон.
Я почуял это за удар сердца до хруста: он полез под самую скалу, желая срезать угол и выгадать полкорпуса. Сунувшись в мышеловку между колом и скрытыми камнями, где долбленке было не протиснуться, он бросил вызов воде.
И река сломала ему хребет.
ХРЯСЬ!
Громкий, сухой треск рваного дерева перекрыл гул воды, ударив по ушам. Крыв с размаху всадил борт в камень, заставив ватагу на яру дружно ахнуть.
А следом над рекой взвился полный ярости вопль Крыва:
— СУКА-А-А!!!
Глава 14
Скрип уключин да волчий вой, Редко кто возвратится домой.
(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)
Я не обернулся на их вопли и продолжил грести, вгоняя вёсла в воду уже на вбитой намертво привычке. Мышцы горели, левая рука пылала огнём — намокшая от пота и речной воды повязка намертво прилипла к ране, но я не позволял себе ослабить хватку.
Чутье показывало, как дно стремительно поднимается навстречу.
Два корпуса лодки. Один. Полкорпуса.
Каменные клыки исчезли, сменившись мягким песчаным свалом. Течение здесь стало ласковым, тягучим. Последний рывок.
Сделав финальный длинный гребок, я поднял вёсла, позволяя долбленке скользнуть вперед своим ходом.
Днище с глухим шорохом вспороло прибрежный песок. Толчок был слабым, но именно он выбил из меня остатки сил.
Всё.
Я разжал сведенные судорогой пальцы. Вёсла со стуком упали на борта, и этот сухой треск показался мне оглушительным. Тугая дрожь воды исчезла. Чутье, тянувшее меня сквозь кипящий котел порогов, разом свернулось и ушло в спячку. Я остался в глухой темноте с тряпкой на глазах и с загнанным сердцем, грохочущим прямо в ушах.
Вокруг стояла тишина. Такая тишина, словно сотня глоток на берегу разом подавилась воздухом. Они, наверняка, не могли поверить в то, что только что увидели. Слепой тощий пацан умыл лучшего кормчего Гнезда.
А потом тишина лопнула. Кто-то шумно, со свистом выдохнул. Мужики зашептались — сначала робко, потом смелее, и этот шепот стремительно перерос в гул.
— Прошёл…
— Малёк первым ткнулся!
— С завязанными зенками!
— Чтоб меня леший драл, да это чудо какое-то!
Чьи-то грубые пальцы вцепились в борт моей лодки, намертво удерживая её у берега, не давая струе оттащить киль назад.
— Малёк… — голос Щукаря откровенно дрожал. — Ты… как ты это…
Он не закончил. У старого речника просто не нашлось слов. Чужие руки потянулись ко мне, помогая подняться с мокрой банки. Затекшие ноги слушались паршиво, колени дрожали.
— Повязку, — прохрипел я пересохшим от напряжения горлом. — Снимите эту дрянь.
Кто-то нащупал мокрый узел на затылке и рванул ткань. Мешковина упала. Яркое солнце ударило по глазам ослепительной вспышкой. Я зажмурился до боли, моргнул несколько раз, выбивая слезу и заставляя зрение вернуться.
Постепенно мутные силуэты обрели форму. Я стоял на берегу, окружённый плотной стеной людей. Десятки лиц таращились на меня — ошеломлённые, испуганные, потрясённые. Кто-то торопливо делал обережные знаки, другие просто пялились, разинув рты.
Щукарь стоял вплотную, глядя на меня так, словно со дна только что поднялся утопленник.
— Малёк… — повторил он тихим сипом. — Ты прошёл Быки. Вслепую. Ни разу дном не чиркнул. Я до сих пор глазам не верю…
Я ничего не ответил. Искал в толпе главного.
Атаман стоял на том же валуне, возвышаясь над морем шапок. Руки по-прежнему скрещены на груди, поза властная, да только выражение лица изменилось. Насмешку сдуло. Теперь в его прищуренных глазах читался интерес и задумчивость. Так смотрят не на человека, а на добрую булатную саблю, которую случайно вытащили из кучи ржавого хлама, и теперь прикидывают, кому бы снести ею голову.
Рядом с Атаманом застыл Волк. Его узкое лицо потемнело, перекосившись от лютой злобы. Желваки под кожей ходили ходуном, пальцы добела стиснули рукоять топора на поясе. Он смотрел на меня с такой неприкрытой ненавистью, что, казалось, стылый воздух между нами сейчас заискрит. Я встретил его взгляд спокойно.
Твоя задумка сдохла, Волк.
Толпа шумела всё громче. Ватага спорила, тыча в меня грязными пальцами:
— Он что, русло чует, как зверь кровь⁈
— Водяной ему путь казал! Не иначе!
— Колдун он! Я сразу говорил, глаз у него дурной!
— Да какой к лешему колдун, дурное везение!
— Везение⁈ Да ты видел, как он в Жернова сунулся⁈ Там не везение, там путь знать надо!
Я слушал их брехню вполуха, дожидаясь финала. И вот оно — шум послышался выше по течению. Ватага заткнулась и развернулась к реке, вытягивая шеи.
Тишину над водой разорвал хриплый, полный боли рык. Из-за поворота вывалилась долбленка Крыва. Она шла криво, рывками, виляя носом из стороны в сторону, как подстреленная утка. Крыв не грёб, а мучился. Правое весло было сломано пополам — жалкий огрызок дерева торчал из уключины. Левым он пытался выровнять ход, но могучая струя безжалостно разворачивала киль, и ему приходилось тратить остатки сил, чтобы не дать посудине закружиться волчком. Лицо его налилось дурной кровью, жилы на бычьей шее вздулись толстыми веревками. Рот оскален — он хрипел сквозь зубы при каждом взмахе.
Конец гонки вышел уродливым. Крыв не справился с тяжестью лодки и со всего маху впечатал борт в песок берега. Долбленку подбросило так, что он едва не вылетел в ледяную воду. Несколько мужиков кинулись к нему, вцепились в борт. Крыв выбрался, со стоном переваливаясь через край. Его шатало. Широкая грудь ходила ходуном, воздух вырывался из глотки со свистом. В кулаке он всё ещё намертво сжимал обломок весла — как дубину.
Люди шарахнулись в стороны, образуя широкий круг. Тишина стояла такая плотная, что было слышно, как с его портов звонко капает вода на доски. Он вскинул голову. Его глаза нашли меня — и на дне этих глаз была черная пустота, а ещё желание порвать мне зубами глотку прямо здесь.
Мы стояли друг напротив друга. Он — насквозь мокрый, трясущийся от бессильной ярости, с жалким обломком дерева в кулаке. И я — с окровавленной тряпкой на руке, выжатый досуха, но стоящий ровно.
Атаман спрыгнул с валуна. Подошвы его кованых сапог захрустели песком. Он прошел сквозь толпу и встал ровно между нами. Посмотрел на Крыва. На измочаленное весло и треснувший борт долбленки. Затем перевёл взгляд на меня.
— Малёк пришел первым. С целой лодкой и веслами.
Бурилом выдержал паузу, позволив ватаге осознать сказанное.
— Малёк забрал победу.
Шум поднялся оглушительный. Кто-то орал дурниной от восторга, рыжий мужик с досады швырнул драную шапку в грязь, грязно кроя проигранные медяки.
— Да как так-то, мать вашу⁈
— Срезал! Точно под скалой прошел!
— Ай да плотник!
Атаман властно поднял руку, и гвалт мгновенно захлебнулся.
— Был уговор. Если проиграет Крыв — отдает свой нож. — Он медленно повернулся к здоровяку. Тот стоял, набычившись, буравя взглядом песок под сапогами. — Крыв. Плати долг.
Крыв медленно вскинул голову. Посмотрел на Атамана с отчаянным вызовом.
В Гнезде отдать свое железо — всё равно что порты прилюдно скинуть. Нож для ушкуйника — не просто лезвие, это его право на голос, его вес в стае. Отдать клинок тощему плотнику значило своими руками передать мне свою масть. Опуститься ниже в иерархии. А я этот вес по праву забирал.
Потом Крыв перевел взгляд на меня. В его расширенных зрачках полыхнуло чистое безумие. Правая рука метнулась за спину. Толпа дружно ахнула и шарахнулась назад. Я подобрался, перенеся вес на носки, готовый нырнуть под удар.
