Крыв выхватил нож из ножен. Длинное лезвие хищно блеснуло на весеннем солнце. На один вздох он замер, до хруста сжимая рукоять. Казалось, он сейчас бросится, но давящий взгляд Атамана намертво пригвоздил его к земле.

Крыв со скрежетом скрипнул зубами и сделал шаг ко мне. Я не шелохнулся, хотя нутро орало об опасности. Он широко замахнулся и со всей дури, вкладывая в удар всю свою черную ненависть, вогнал лезвие в землю — в пальце от моего башмака.

— Подавись, щенок, — прохрипел Крыв.

Я криво усмехнулся. Наклонился и рывком выдернул клинок, взвешивая в руке свое первое железо в этом мире. Нож, который только вчера хлебнул моей собственной крови.

Крыв отступил на шаг. Постоял секунду, глядя на меня с такой мукой, словно у него кишки рвались. Потом резко развернулся и молча попер прочь, грубо расталкивая людей. Ватага торопливо расступалась, провожая его взглядами.

Атаман посмотрел мне прямо в глаза. Усмехнулся:

— Ты меня удивил, Малёк. Мало в ком столько стержня. — Он сделал вескую паузу. — Завтра выходим на реку. Ты пойдёшь с нами на руле. Ты — кормчий.

Толпа снова пошла рябью — кто-то одобрительно гаркнул, некоторые недовольно заворчали, не веря, что пацану доверят ушкуй. Атаман вскинул кулак, требуя тишины:

— Кто против моего слова?

Тишина. Ни одна псина в стае не рискнула открыть пасть.

— Добро, — рубил слова Бурилом. — Расходитесь. Точите железо.

Люди нехотя потянулись к избам, размахивая руками и в деталях обсуждая каждый поворот этой бешеной гонки.

Щукарь подошёл ко мне и опустил руку на плечо:

— Пошли, Кормчий. Нужно дух перевести да руку твою заново перетянуть — мясо разошлось.

Я скосил глаза на предплечье. Тряпица промокла насквозь — не только от речной воды, но и от свежей крови, но боли я не замечал. В крови гуляло только злое удовлетворение.

Я поставил на кон жизнь и сорвал банк.

Теперь, шагая за Щукарём через Гнездо, я спиной чувствовал чужие взгляды, но это были уже не насмешки и не жалость. Люди смотрели настороженно, с опаской. Малёк, который прошел Быки с завязанными глазами и забрал место Крыва.

Страх и уважение — это чистое серебро в таком месте. И сегодня я набил им полные карманы.

Пусть шепчутся. Я только начал.

Мы нырнули в сырой полумрак щукаревой избы. Старик молчал, и в этом молчании читалось почтение. Он изредка бросал на меня косые взгляды, словно всё ещё сомневался, человек ли перед ним. Усадив меня на чурбак, он порылся в старом сундуке, достал чистую ветошь и пузатую глиняную сулею, заткнутую деревянной пробкой.

— Сейчас промоем, стянем на совесть, — пробормотал он, осторожно сматывая пропитанную кровью тряпку.

Рана открылась. Края разрубленного мяса страшно разошлись от натуги, густая кровь сочилась наружу. Щукарь зубами выдернул пробку. В нос шибанул резкий, кислый запах старого уксуса и прелых трав.

— Стисни зубы, — буркнул он и щедро плеснул мутную дрянь прямо на открытую рану.

Боль полоснула лютым огнем. Казалось, к руке приложили раскаленный кузнечный клещ. Я дернулся всем телом, стиснул челюсти, но не проронил ни звука. Перед глазами поплыли цветные круги.

— Добро, — удовлетворенно крякнул Щукарь, видя, что я не завыл. — Раз жжет — значит, гниль выедает. Затянется как на дворовом псе. Рубец, знамо дело, останется, да и леший с ним. У правильного кормчего шрамов должно быть в достатке — как зарубки на дереве.

Он ловко наложил чистую льняную ветошь, перехватил руку ремнем, затягивая узел крепко, но с умом, чтобы не пережать жилы.

— Готово, — старик вытер узловатые пальцы о порты и посмотрел на меня прямо. — Ты сегодня всей стае нос утер. Я полвека воду топчу, всякого насмотрелся, но такого… — он покачал седой головой. — Такого не было. Пройти Быки вглухую, обойти Крыва, да так гладко, будто ты с рекой кровью побратался…

Я коротко кивнул в знак благодарности. Щукарь хлопнул меня по спине, словно печать качества поставил.

— Ты теперь Кормчий, Ярик. Атаман тебе верит, мужики за тобой в бой пойдут. Но старика послушай… — Он понизил голос, перейдя на хриплый шепот, и в его глазах мелькнула тень суеверного ужаса. — Река ошибок не прощает. Обычный глаз сквозь дубовую доску не видит.

Он привычным движением коснулся костяного амулета на впалой груди и трижды сплюнул через левое плечо.

— Не ведаю, кто тебе путь на ухо шепчет — светлые духи или сам Чернобог воду мутит. Да только будь осторожен. У такой ворожбы всегда есть цена, и платят за неё кровью. Смотри, чтоб твоим людям расплачиваться не пришлось.

Я кивнул старику и вышел наружу. Затекшие ноги сами понесли к общинному бараку. Нужно упасть и закрыть глаза. Чутье выпило меня досуха — в висках уже разгоралась тупая боль, требуя платы.

В бараке стоял густой дух прелой овчины. Мужики еще шумели на улице, ну а я рухнул на свои доски у самой печи, подкинул пару поленьев в огонь и закрыл глаза.

Сон не шел.

Дурная кровь всё ещё кипела, сердце гнало по жилам остатки злой радости. Я забрал руль, но засаду не снял. Волк всё ещё точит на меня клыки. Крыв, растоптанный и униженный на глазах у всей стаи, никуда не испарился. Теперь я для них не просто наглая помеха, а личный враг.

Скрипнула тяжелая дверь. По ногам потянуло ледяным сквозняком. Я нехотя разлепил веки. В дверном проеме стоял Волк.

Он шагнул внутрь, по-хозяйски задвинув за собой засов, и отсекая уличный гомон. Подошел к моим нарам и остановился в двух шагах. Мы молча мерили друг друга взглядами.

Затем Волк усмехнулся.

— Добрая вышла потеха, Кормчий, — негромко бросил он. — Очень добрая. Ты всю стаю на уши поставил. Меня в том числе.

Я молчал, не моргая. Волк качнулся вперед, нависая надо мной:

— Крыв — тупое мясо. Дал злобе залить глаза. Всадил весло в сваю, сломал дрын и сдал гонку. — Он презрительно цокнул языком. — Дурнина. Я так не делаю. Я голову холодной держу и ждать умею.

Повисла тяжелая пауза.

— Поглядим, как ты запляшешь в настоящем деле, Ярик. Гонка по домашней протоке — это забава, а вот поход на незнакомую воду, бой с купеческой охраной, скользкая от крови палуба… — его голос упал до шелеста ножа по точильному камню. — Там всё иначе. Там нет баб на берегу и нет Атамана, который прикроет своим веским словом. Там только река, чужаки… и свои.

Он наклонился ближе. В его глазах застыло спокойствие убийцы.

— А своим, Кормчий, верить надо. В рубке спина-то всегда открыта.

Тонкие губы дрогнули в улыбке, но глаза остались ледяными.

— Очень надеюсь, что ты переживешь свой первый выход на воду. Жалко будет потерять такого… толкового кормчего так глупо.

Он выпрямился, крутнулся на каблуках и двинулся к выходу своей мягкой поступью. У самой двери бросил через плечо:

— До похода, Кормчий.

Его пальцы легли на кованую скобу.

— Волк, — тихо, но жестко окликнул я.

Он замер. Медленно повернул голову. Я смотрел на него снизу вверх, не поднимаясь с досок.

— Заруби себе на носу, — сказал я. — Если Кормчий словит перо в спину — ушкуй в ту же секунду распорет брюхо о камни и тогда мы оба пойдем на дно кормить раков. Вспомни об этом, когда решишь встать у меня за спиной.

Волк молчал. Его глаза сузились в щели, а затем рот скривился в усмешке.

— Я запомню, — сухо отрезал он.

Дверь с глухим стуком захлопнулась.

Маски сорваны и прямая угроза озвучена. Он в лицо пообещал мне смерть, завернув это в заботу о здоровье. Комар носа не подточит. Хитрый ублюдок. Теперь моя работа усложнялась вдвое. Вести ушкуй сквозь речные заломы и одновременно ждать ножа под ребра от своих же людей.

Я медленно выдохнул. Что ж. Хочет играть грязно — я готов. У меня есть чутье, есть мое место на корме и опыт, который им и не снился. Закинув руки за голову, я уставился в темный потолок.

Поглядим, кто кого скрутит, серый. В моей голове нарисованы такие мели, о которых ты отродясь не слышал.