Я нахмурился, сопоставляя расклады:

— И я ему мешаю? Но чем я ему помешал, когда он меня к носу привязывал? Зачем вы меня взяли с собой в тот раз?

— А ты не помнишь? — Щукарь прищурился. — Упросил ты тогда Бурилома тебя с собой взять. Ходил за ним хвостом. Уж не знаю, что на тебя нашло, но ты тогда впервые заговорил и не отвязался от него пока он тебя не взял.

Щукарь нахмурился:

— Половодье пошло. Вода дикая. Мы тогда купца не взяли, а ты ещё и под руку говорить начал, что нельзя через тот рукав возвращаться. До печёнок всех измотал, а мужики и так злые, вот Волк тебя и привязал к носу. Духам в жертву, если возьмут убогого. Атаман противился, я и наши некоторые, но Бурилом купца упустил. Зима голодная была. Ватага по швам трещала. В итоге, прав ты оказался. Это я уж потом понял, когда понесло нас. Не зря ты тогда с нами просился, словно Макошь тебя вела.

Щукарь вздохнул, взглянул на меня и опустил глаза в пол:

— Спас ты нас тогда и стал для него ведьмаком. А потом, после завала, тебя будто подменили разом.

Дед покачал головой.

— Теперь ты для него — кость в горле, — объяснил Щукарь. — Ты — «чёрная кость». Грязь. Не воин, а оказался полезнее его. Ты лучший Кормчий, который у нас был. Ты получил долю старшего бойца — как он, благородный. Атаман тебя возвысил при всех.

Щукарь подался вперед, его лицо стало серьезным:

— Для Волка ты — угроза самому порядку. Если какой-то «малёк» без роду-племени может стать таким же ценным, как «белая кость», то зачем тогда вообще нужны эти гордецы? Ты дерзок, парень. Ты показываешь нашим мужикам, что можно брать свое, если ты полезен, а не только если ты родовит. Это для Волка страшнее ножа. Ты шатаешь его власть, даже не зная об этом.

Я медленно кивнул. Узор сложился. Волк боялся не меня лично. Он боялся того, чем я стал для ватаги.

— Он попытается убить меня? — спросил я прямо.

Щукарь на миг задумался, пожевал губами:

— Не сразу. В открытую он теперь не полезет. Атаман тебя под крыло взял — пока ты добычу приносишь, волос с тебя не упадет, но если ты ошибёшься… если заведешь ушкуй на мель или подведешь в рейде… тогда да. Тогда Волк тебя сожрет.

Он вздохнул:

— Крыв был так… проверка на зуб. Волк думал: пускай дурак с ножом проблему решит. Не вышло. Теперь он будет действовать тоньше. Ждать будет.

Я принял это. Враг обозначен. Опасный, хитрый, терпеливый.

— Спасибо, старик, — тихо сказал я. — Ты мне глаза открыл.

Щукарь махнул рукой, поднимаясь с лавки:

— Я старый уже, мне терять нечего, а ты… мне нравится, как ты ведешь корабль, малёк. Красиво идешь. Хочу, чтобы ты выжил.

Щукарь, кряхтя, подошёл к очагу и снял с крюка закопченный котелок. Плеснул в две деревянные кружки кипящий отвар. По избе поплыл густой запах зверобоя и мяты.

— На, пей. — Он сунул мне кружку. — Травы кровь разгоняют, хмарь из головы гонят.

Я обхватил горячее дерево ладонями, сделал осторожный глоток. Обжигающая горечь прокатилась по горлу, теплом отдаваясь в желудке. Дрожь в теле начала утихать.

Власть — это тяжесть, власть — это страх, Весь мир лежит на твоих плечах.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

— Ещё вопросы есть? — буркнул старик, садясь обратно.

Я подумал, глядя в темную жидкость.

— Да. Один. Мужики на берегу из-за соли чуть глотки от радости не порвали. Я понимаю, что без нее зимой крышка, рыба да мясо сгниют, но какая у неё настоящая цена здесь, на реке? Что я могу взять за свои два пая?

Щукарь хмыкнул, но как-то невесело, без прежней удалой искры.

— За свои два пая, малёк, ты сейчас можешь взять много. Соль ведь разную цену имеет. К осени, как купцы по большой воде её навалом повезут, она дешевеет. А сейчас — весна. Зимние запасы у всех вышли, лёд сошел, дороги распутило. Сейчас за добрую плошку соли можно справный топор выменять, а за туесок — лодку. Так что ты нынче богат.

Он замолчал, скребя загрубевшим ногтем столешницу, и морщины на его лбу собрались в складки.

— Только вот одно меня гложет, Кормчий. Соль-то… белая.

Я вопросительно поднял бровь:

— И что с того?

— А то, что чистая она, как первый снег. Ни грязи, ни песка. Такую только в Усолье вываривают, для бояр да княжьих. Простые торгаши, что по гнилым протокам жмутся, такое добро не возят. Слишком дорого и опасно.

Щукарь поднял на меня колючий взгляд.

— Вот я и кумекаю… чью мошну мы подрезали. Мужики-то слепые от радости, им лишь бы брюхо набить. Атаман горд, Гнездо спасено. А я старый, я чую: как бы нам за эту белую соль кровавыми слезами не умыться, когда настоящие хозяева хватятся.

В груди шевельнулся холодный ком.

— Уверен, дед? — прищурился я. — Может, обойдется?

Щукарь мрачно хмыкнул:

— Не знаю, Ярик. Может и обойдётся, а может и нет, но Гнездо не первый год стоит. Нас ещё найти надо.

— Значит, эта соль — не только сытая зима, но и удавка на шею. Затянут или нет — лишь вопрос времени, — произнес я, переваривая услышанное. Ждать у моря погоды и гадать, чью мозоль мы отдавили, мне совершенно не нравилось.

— Скажи мне… А есть что-то ещё? Что-то… за что можно рискнуть по-крупному? Что-то ценнее соли?

Щукарь замер с кружкой у рта, а потом опустил её на колено. Взгляд его стал острым:

— С чего такой интерес?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным:

— Просто слышал краем уха. В походе слово проскочило. «Бусурмане». И что у них настоящего золота как грязи.

Лицо Щукаря потемнело. Морщины прорезались глубже. Несколько долгих вздохов он молчал, и в тишине слышно было только, как трещит полено в очаге.

— Слышал, значит… — наконец произнес он. — Языки бы им повыдирать, болтунам.

Он тяжело вздохнул, встал и прошелся по тесной избе. Остановился у крохотного оконца, затянутого бычьим пузырем, глядя в темноту.

— Правда это. Золота там столько, что реку перегородить можно. Только на Юге три силы есть, малёк. Все три нас, вольных людей, с радостью на кольях распнут.

Щукарь обернулся, и в его глазах загорелся недобрый огонь.

— Первые — заморские торгаши. Венцы. Они по Большой Воде ходят караванами, на огромных пузатых посудинах. Везут шелк, пряности, камни самоцветные. Один такой струг стоит больше, чем всё наше «Гнездо» вместе с людьми и потрохами. Сами они трусливые, но нанимают тяжелую пехоту в броне, сотню сабель на борт.

Щукарь скрипнул зубами. Он вдруг не сдержался и сплюнул на пол, словно во рту скопилась одна желчь, а его лицо перекосило от злобы.

— Вторые — это степная саранча. Ублюдки конные с арканами. Они всю степь под собой держат, от горизонта до горизонта копытами вытоптали. Жгут наши северные деревни, выгребают всё подчистую, тянут людей в полон, как скот. Сами-то они воды боятся как огня, но ты не думай, малёк, что это просто дикари в вонючих шатрах. Хера с два!

Старик вцепился узловатыми пальцами в край стола.

— У них там, на самом Юге, где река в Большую Воду впадает, каменные города отгроханы. Столица до небес стоит, стены на костях строены! А площади нашими же людьми забиты — невольничьи рынки от края до края. Сидят там в своих дворцах, жируют, заморских венцов доят как коров, дань за проход берут. Вся кровь севера туда течет, в эти их каменные пасти…

Я слушал, не перебивая, чувствуя, как сердце начинает стучать в ребра.

Заморские богачи. Дикая орда. Князья-предатели. Три жирные цели и настоящее, большое дело.

— Если там столько богатства, почему мы их не щиплем? — спросил я тихо. — Не сходим на Юг?

Щукарь посмотрел на меня как на умалишенного:

— Почему? Да потому что, чтобы выйти к Большой Воде, у нас только два пути есть. И оба гибельные! Первый — через Зеленую Глотку. Вода там широкая, глубокая, стрежень чистый, но там наши же ссучившиеся князья свои заставы поставили, чтобы мы их торговлю не баламутили. Цепи поперек реки натянули, на башнях камнеметы и лучники сидят. Там мышь не проскочит, не заплатив мыт. Сунемся туда — нас в щепу разнесут еще на подходе.