Старик помолчал и сел, ссутулившись, и добавил мрачно:

— А второй путь на Юг, в обход княжеских застав… по старому руслу. Чёртова Прорва он зовётся.

— И?

— И забудь, — отрезал Щукарь. — Это могила. Страшнее Змеиных Зубов вдесятеро. Настоящий лабиринт. Десятки проток, островов, тупиков. Течение бешеное, крутит так, что весла в щепу ломает. Дно гуляет — сегодня яма, завтра мель. Вода местами кипит — то ли ключи бьют горячие, то ли духи уху варят, не знаю.

Он понизил голос до шепота:

— А еще там живут «береговые черти». Лесные люди. Они реку знают. Сидят в камышах, бьют отравленными стрелами, топят лодки. Из Прорвы, парень, не возвращался никто. Сколько отчаянных уходило на Юг — ни щепки назад не приплыло.

Он посмотрел на меня серьёзно:

— Атаман наш — мужик неглупый. Он знает: Прорва — это смерть. Потому мы ходим на Север и на Запад, щиплем мелких купчишек. Живём скромно, зато живые.

Я кивнул. Лабиринт. Кипящая вода. Дикари. Звучало жутко. Для любого нормального человека это тупик. Но не для меня.

— А если найти способ? — спросил я, глядя в огонь. — Если изучить течение? Найти проход, где вода спокойнее?

Щукарь рассмеялся, без капли веселья:

— Эх, молодость… Ты думаешь, никто не пытался? Пытались. Лучшие кормчие, матерые волки. И где они? Раков кормят.

Он наклонился ко мне, заглядывая в глаза:

— Выкинь это из головы. Забудь про Прорву и про бусурманское золото. Это байка для дураков. Мечта Атамана, от которой он сам отказался, чтоб ватагу не сгубить.

Я посмотрел на свои ладони. Эти пальцы чувствовали дрожь реки. Дар рисовал мне карту дна прямо в разуме. Для «слепого» лабиринт смертельный. Для «зрячего» — это просто сложная дорога. Если я смогу провести корабли там, где никто не может…

Я получу всё силу и золото. Атаман будет зависеть от меня, а Волк — скрежетать зубами от бессилия.

Но не сейчас, — осадил я сам себя. — И не на этом корабле. Сначала нужно набрать вес и силу.

— Понял тебя, старик, — сказал я вслух, поднимая голову. — Сказка так сказка. Забыли про Прорву. Расскажи мне лучше про наших. Что у нас за сила?

Щукарь расслабился, видя, что я отступил от дурной темы. Поудобнее перехватил кружку.

— Сила… Ну, считай. Нас душ шестьдесят, может, семьдесят. Это если со стариками, бабами да детворой. Бойцов справных — три десятка. Гребцов крепких — еще два. Остальные — ремесленники, работные, семьи.

Он загнул узловатый палец:

— По воде ходим на одном ушкуе. Есть еще старый карбас рыбацкий. Лодка справная, легкая, человек на пять-шесть, да пара мелких долбленок. Не флотилия, конечно, но жить можно.

Я кивнул, запоминая. Тридцать рубак, двадцать гребцов. Полсотни мужиков, способных держать сталь. Не армия, но для быстрого налета хватит.

— А соседи? — спросил я. — Другие ватаги есть?

— А как же, — кивнул Щукарь. — Река длинная. Кто-то больше нас, кто-то меньше. Мы стараемся не пересекаться. У каждого свои… кормовые места. Но бывает, сходимся. Иногда торгуем, иногда кровь пускаем. Волчий закон. Но места всем хватает. Города-то богатые выше по течению стоят.

Я слушал, складывая в голове карту. Река — это дорога, кормилица и поле боя.

— А что дальше? — спросил я, глядя в темное окно. — Куда Река течёт? Где она кончается?

Щукарь прищурился, глядя в пустоту:

— Течёт она на Юг. Туда, где земли тёплые, где города каменные до неба, где шелка и пряности. В земли бусурманские.

Голос старика стал глубже:

— А дальше… говорят, там Большая Вода. Солёная. Края ей нет. Морем зовут.

Я помолчал. Море, значит.

— Зачем тебе это? — встрепенулся Щукарь. — Собрался бежать?

Я покачал головой:

— Нет. Просто хочу понять, где я. Каков мир вокруг. Я ж беспамятный.

— Понятно. Ну, теперь знаешь. Мы здесь, посередине. Живем одним днем.

Я сделал еще глоток отвара. Травы прогнали озноб.

— А Атаман? — спросил я. — Давно он вожак?

— Давно, — ответил Щукарь. — До него был Лютый. Тот сгинул в рейде. Мы напоролись на засаду, князь местный нас как курей в овине зажал. Половину ватаги тогда положили. Бурилом тогда был просто десятником, но он сумел людей собрать, прорвал кольцо, ушкуй вывел из-под огня. Вытащил нас с того света.

Щукарь уважительно качнул головой:

— После того случая его и выбрали. И не зря. За столько лет — ни одного провала, ни одной пустой зимы. Да, эта зима впроголодь была, но не голодная. Он мужик битый, осторожный. В петлю зря не лезет, но и своего не упустит, поэтому народ за него и держится.

Я кивнул. Атаман даёт стабильность. Люди помнят, как их пускали на мясо при прошлом вожаке, и ценят осторожность Бурилома.

— А Волк? — спросил я. — Он давно ему в спину дышит?

Щукарь скривился, сплюнул на утоптанный пол:

— Волк… у него дурная кровь играет. Он из благородных, ему наша осторожность — как кость поперек горла. Хочет славы, большой крови и золота. Считает, что Бурилом постарел, хватку потерял.

Старик посмотрел на меня серьезно, и его взгляд стал предупреждающим:

— Ты Волка не недооценивай, малёк. Он хитрый лис. В лоб на Атамана не попрет — кишка тонка против всей ватаги. Он будет ждать. Воду мутить, шептать по углам, ошибки ждать, и как только Атаман оступится — Волк ему глотку и перегрызет.

— И что ты думаешь? — спросил я тихо. — Кто кого?

Щукарь задумался, глядя на угли, а потом проговорил:

— Не знаю. Атаман сильнее опытом и уважением, но Волк моложе, злее. Если Атаман оступится — Волк его сожрет. Если Атаман удержит хватку — Волк будет ждать. Или сломается и уйдет искать удачи в другое место.

Он поднял на меня тяжелый взгляд:

— А ты… ты сейчас между молотом и наковальней. Атаман тебя ценит, пока ты даешь прок. Волк тебя ненавидит, потому что ты стоишь у него на дороге. Если Волк возьмет верх — ты первый, кому он пустит кровь. Понимаешь?

Я медленно кивнул:

— Понимаю.

— Тогда будь осторожен. Спи вполглаза.

Мы помолчали. Огонь в очаге догорал, бросая пляшущие тени на бревенчатые стены. Гнездо за окном затихало.

— И вот что, Кормчий… мне неважно, что ты там на самом деле помнишь, а что забыл. Ты ведешь корабль, приносишь добычу, ты не крыса. Это важно. А твое прошлое… — он пожал плечами. — Река взяла его. Пусть там, на дне, и лежит. Меньше знаешь — дольше живешь.

Он встал, потянулся до хруста:

— Всё, хватит лясы точить. Тебе отдыхать надо, ты цветом как утопленник. Только в баню сходи сначала. Парная еще теплая, я велел оставить. Смоешь с себя кровь да грязь, а то спать ляжешь — кошмары замучают.

Я посмотрел на свои грязные руки.

— Спасибо, старик.

Разговор со Щукарем был долгим, но нужным. Теперь есть о чем поразмыслить.

— Схожу к женщинам, — сказал я. — Обещал. Да и одежду надо добыть, не в рванье же ходить.

В окне поварни ещё горел тусклый свет. Я постучал. Дверь открыла Зоя. Увидев меня — перевязанного, умытого от грязи, но всё еще серого от усталости — она выдохнула с облегчением.

— Пришел…

— Я же обещал.

В избе пахло хлебным духом и сушеными травами. Дарья встретила меня у стола и взгляд ее был теплым.

— Живой, мастер. Ну, проходи. Садись.

— Некогда рассиживаться, — начал было я, опуская добычу на лавку.

— Цыц! — прервала меня Дарья властно, но без злобы. — Сначала поешь. На тебе лица нет, краше в гроб кладут. Дела потом.

Я хотел возразить, но нос уловил запах. На столе стояла миска с густющей ухой, с большими кусками рыбы внутри. Рядом лежал пирог и плошка с квашеной капустой.

Они накрыли стол как для дорогого гостя. Как для своего, вернувшегося из сечи.

— Ешь, — Зоя подвинула мне ломоть хлеба, глядя с заботой. — Пока горячее.

Спорить сил не было. Я сел и начал есть. Каждая ложка возвращала меня к жизни, разливаясь жаром по телу.

Женщины сидели напротив, подперев щеки руками, и смотрели как я ем. Пожалуй, в этом молчании было больше близости, чем в любых клятвах.